Встреча

Наш джип остановился перед банановой рощей.
— Приехали, — сказал водитель.
Мы оба вышли из машины. Он что-то сказал стоящим у обочины дороги крестьянкам; они указали путь вглубь рощи.
— Машину придется оставить здесь, — сказал он.
Мы с ним медленно пробирались между стволами устало сгибающихся под тяжестью собственной плодовитости банановых пальм. Иногда нога случайно ступала на упругую податливость оказавшихся на земле одиноких плодов, и казалось, что ты раздавил живую плоть. Мы, наконец, вышли на маленькую поляну, приютившую у себя небольшую деревушку. У ручья копошились дети — чумазые и лохматые. Девочка лет семи — восьми держала на руках малыша; они смотрели на нас с некоторой опаской, смешанной с любопытством. Мой спутник повел меня к самой большой и довольно добротной хижине, стоявшей чуть поодаль от остальных жилищ деревни. Он постучал в дверь, которая тотчас же открылась, и на пороге появилась молодая женщина. Он ей сказал что-то по-мальгашски, и она улыбнулась; в это время в дверях появился мальчик лет пяти, и меня поразила его внешность, — у него были светлые, отливающие рыжеватым оттенком, курчавые волосы и голубые глаза. Женщина жестом пригласила нас в дом. Мы вошли в уютную и чистую комнату, которая служила гостиной, — со шкафом и низким столом; в углу на ящике, по-видимому, заменяющем комод, стоял транзисторный приемник. Открытый проем двери выходил в другую смежную комнату, очевидно, в спальню. Молодая женщина, пригласившая нас в дом, была в цветастом платье без рукавов, с большим вырезом. Ее светло-шоколадное лицо, обрамленное черными вьющимися волосами, напомнило мне женщин-таитянок с картин Гогена, заметив при этом, что она была намного красивее и привлекательнее знаменитых персонажей художника. Она извлекла из-под стола две табуретки и пригласила нас сесть.

— Подождите немного, мсье, мой муж сейчас придет, — сказала она мне по-французски, чем немало меня удивила, потому что в таких глухих деревнях Мадагаскара редко можно найти говорящего на этом языке. Затем она посмотрела на мою потухшую трубку, которую я держал в руке.
— Мой муж тоже курит трубку, — сказала она с затаенной гордостью в голосе.
Я не успел подумать, почему курение трубки может стать предметом некоторой гордости даже в такой глуши, как тотчас же дверь открылась, и в комнату вошел бородатый мужчина около сорока лет с копной рыжевато-соломенных волос. Он с улыбкой пожал мне руку, и в его взгляде голубых глаз я заметил оттенок удивления.
— К нам не часто приезжают гости, а белые — это совсем редкость.
Заметив мою трубку, он сел и вытащил из кармана своей легкой куртки кисет и трубку.
— В моем доме впервые составляют мне компанию в этом деле, — сказал он, закурив трубку, а затем обратился по-мальгашски к моему спутнику. Они перебросились несколькими фразами, и я догадался, что речь идет обо мне и о цели моего приезда к нему. Он посмотрел на меня и сказал:
— Я распоряжусь, чтобы вам собрали два ящика отменных бананов, но это требует времени, и, если вы не торопитесь, то, по-видимому, вам придется переночевать здесь, потому что скоро стемнеет, а утром ящики будут в вашей машине. Вас это устраивает, мсье?

Вариант с ночевкой меня не совсем устраивал и не успел я подумать об их хлопотах с устройством нашего ночлега, как он, будто прочитав мои мысли, тут же добавил:
— У меня есть отдельное помещение, вы расположитесь там, а ваш шофер переночует у наших соседей.
Я поблагодарил его, согласившись остаться здесь на ночь. Он что-то сказал жене, и она кивнула ему в знак согласия. Его жена стояла у двери и не спускала с него глаз; она смотрела на него так, будто впервые видела этого человека, которого, как подарок судьбы, ждала всю жизнь. В это время в комнату вошел мальчик, которого мы встретили у порога, и я увидел, насколько он похож на своего отца, одновременно заметив, что последний, кажется, немного староват для такого малыша.
— Огюст, твой табак пахнет хуже, чем у господина, — сказала неожиданно его жена.
— Мой сделан из местного табака, ты же знаешь, Беринда, а это запах знаменитого "Клана". Я когда-то курил его, — ответил ей муж.
— В субботу я поеду в город и куплю тебе этот … "Клан", кажется, так? В городе его можно купить, мсье?
— Да, конечно, в любой табачной лавке. А пока я свой оставлю вам, Огюст, — сказал я.
— Спасибо, но я привык к своему табаку и не хочу менять то, к чему давно приспособился. С возрастом становишься консерватором.
— Да, это так, с годами становишься менее восприимчивым к смене привычек и образа жизни.

— Однако я не хотел бы это связывать только с возрастом, — сказал он. — Привязанности и привычки становятся неизменной частью образа жизни, когда эта жизнь соответствует вашим запросам и интересам. Короче, все дело в психическом самочувствии, в душевном комфорте. Я привык к ней и, хотя здесь, в этой глуши, как видите, отсутствуют удобства для, так называемой, цивилизованной жизни, — нет водопровода, электричества, но я не хочу менять этот образ жизни, потому что он пока соответствует моему ощущению душевного комфорта. Я, наверно, единственный француз, ведущий образ жизни здешних крестьян, женат на местной женщине, говорю здесь только на их языке. Я сам выбрал эту жизнь.
— Вы давно не были во Франции? — спросил я.
— Родился я в Бретани, живу в этой стране уже семь лет; до того, как оказаться здесь, я два года прожил в Тулиаре, где преподавал математику во французском лицее. Скажу откровенно, я не хочу возвращаться во Францию, мне здесь пока хорошо. Приехал сюда в качестве преподавателя, но судьба распорядилась так, что я стал фермером, хотя до этого я всегда жил в городе.
Он посмотрел на часы:
— Думаю, пора ужинать.

И что-то сказал жене, та тотчас же вышла из хижины. Он молча и сосредоточенно раскуривал трубку, затем заметил, что никак не может выбраться в город, чтобы купить себе новую. Я посоветовал ему купить вересковую трубку, она хорошо раскуривается и по качеству лучше остальных. Он почистил ее и стал набивать табаком; покуривая, я смотрел на него и думал, что же заставило этого человека заточить себя в этой глуши. Его Беринда — мадонна тропиков, при всей своей своеобразной привлекательности, вряд ли стоила того, чтобы обречь себя на такую жизнь, и, кроме того, ведь он мог жить с ней в городе, как некоторые французы, женатые на местных женщинах. Меня не покидала мысль, что причина выбора этой жизни не в ней, что она кроется в чем-то другом...…
— Ужин готов, — сказала Беринда, войдя в комнату. Она стала накрывать на стол. Огюст вышел и вскоре появился с бутылкой французского вина.
— У меня есть маленький погреб, — сказал он, раскупоривая бутылку.
За ужином говорили мало, все увлеченно ели. Хозяйка дома зажгла две керосиновые лампы, от которых стало довольно светло в комнате. Мой водитель, закончив еду, стал позевывать и, отказавшись от кофе, попрощался и пошел спать. Я знал, что в деревнях люди рано ложатся спать и встают с восходом солнца, и, подумав о ночлеге, я решил было после кофе последовать его примеру, как тут, будто прочитав мои мысли, Огюст сказал:

— Ваш ночлег готов, но если вы хотите немного посидеть со мной и поговорить, то я буду рад.
— С удовольствием. Я не привык так рано ложиться, — сказал я, обрадовавшись, что эта встреча не закончится так быстро.
Убрав со стола кофейные чашки, его жена, пожелав нам спокойной ночи, вышла из комнаты.
Огюст попросил меня рассказать о некоторых последних событиях в мире, однако вскоре оказалось, что он не так уж изолирован от внешнего мира. Когда я сказал ему об этом, он указал на транзисторный приемник:
— Это — мой основный, пожалуй, единственный источник информации. К сожалению, за батарейками надо ездить в город.
И, вдруг, будто прочитав в моем взгляде желание узнать, как он оказался в этой деревне, спросил:
— Вы, наверно, хотите услышать от меня, как я попал в эту глухомань, не так ли? Мне тоже на вашем месте было бы интересно. Ведь не часто встретишь французского преподавателя лицея, выбравшего жизнь туземного крестьянина.
— Да, не скрою, мне действительно хотелось бы узнать, почему вы выбрали этот образ жизни?

— Вам, наверно, интересно также, останусь ли я здесь до конца жизни, не так ли? Сам не знаю. Пока об этом не думаю. Может быть, когда-нибудь я все же покину эти края и вернусь с женой и сыном во Францию, хотя сейчас, как я вам уже сказал, у меня такого желания нет. Там живет моя сестра, и у меня есть дом в Бретани. Мой отец умер еще до того, как я переехал сюда. Я очень тяжело перенес смерть отца. Мы были очень дружны, я во всем делился с ним и всегда встречал необыкновенное понимание и чуткость. Он умер от инфаркта, когда мы беседовали в гостиной. Мы были одни, мать с сестрой были у родственников. Трудно представить, что это значит, когда любимый, самый близкий человек умирает на твоих руках, и ты ничем не можешь ему помочь. Такая беспомощность схожа с преступлением, с соучастием в смерти. Я звал на помощь, сознавая, что помощь ему уже не нужна. Прошло несколько месяцев, но я никак не мог свыкнуться с мыслью, что со мной нет отца. Я с ним виделся и разговаривал во сне; он часто снился мне, но здесь я его ни разу не видел.
Огюст снова закурил и продолжил:

— Моя мать умерла, когда я уже жил здесь. Мне сообщили об этом поздно, и я не успел поехать на похороны матери. Может быть, поэтому я легче перенес ее смерть. Итак, прошло несколько месяцев после смерти отца. Окончив университет, я стал работать в одной небольшой компании, и мне часто приходилось ездить в Париж по делам. Там у меня была маленькая квартира, где я, скажу вам откровенно, редко ночевал один. Я был холост, у меня не было намерения жениться, был недурен собой и пользовался своей внешностью и свободой довольно успешно. Мне было уже за тридцать, я объездил почти всю Европу, побывал в Африке, ездил в Индию и в Таиланд. Восток меня всегда привлекал, но не потому, что это стало модным увлечением на Западе. Мне приходилось встречаться с некоторыми европейцами, считавшими себя кришнаитами, буддистами, приверженцами всяких восточных религий; они все живут в европейских городах и продолжают пользоваться всеми социальными и материальными благами Запада, но, при этом, неустанно ругают его, приписывая ему все свои несчастья и мировые беды. Мне претит это проявление лицемерия и фальши. Разве это не так?
Он посмотрел на меня, как бы ожидая моего ответа.
— Я думаю, что эти люди, ругая и отрицая западные ценности, тем самым выражают свое недовольство и разочарование моральным падением и духовным кризисом нашей цивилизации, — сказал я.

— Согласен с вами, но ведь Запад не стоял на месте, и он достиг в двадцатом столетии, в силу ряда исторических причин, того этапа своего развития, когда, по-видимому, уже невозможно было пребывать на том же уровне духовности, на котором он находился в течение многих веков. Ведь именно дух христианства со средних веков пронизывал и подпитывал европейскую цивилизацию, которая создала величайшие духовные и культурные ценности. Многим на Западе кажется, что Восток может служить примером высокой духовности и нравственности. Но чем сопровождалась эта высокая духовность, например, в Индии, всем известно, — делением людей на касты, на высших и низших, чистых и нечистых и даже неприкасаемых, а также вековечной деспотией, постоянными внутренними распрями, нищетой, отсутствием личной свободы, когда человек ценился меньше, чем корова. Даже в наше время это кастовое деление сохранилось в менталитете индусов, хотя, оно формально упразднено. В Индии я был свидетелем этого явления. А сегодня эта страна, как, впрочем, и немало других стран Востока, переняв именно западные ценности, на всех парах идет по тому же пути, по которому раньше прошел Запад — индустриализации, капитализма, развития науки и технологического прорыва. И всему этому эти страны научились у Запада, используя его достижения.

— Да, Западу, действительно, суждено было первым пройти по этому пути, часто спотыкаясь, даже падая, через войны и революции. Но мы знаем, что Европа тоже очень много заимствовала у Востока — религию, науку, например, математику.
— Как бывший преподаватель математики я могу сказать, что в древности Восток, действительно, имел приоритет в этой науке, как впрочем, и в других, например, в астрономии, химии. Каждый школьник знает, что индусы создали цифры, которые через арабов перешли в Европу, что математика была развита при шумерах, в Египте, в арабском мире. Все знают также, что порох, книгопечатание, компас были изобретены в Китае. Однако, история распорядилась иначе, и Восток, в силу ряда исторических обстоятельств, остановился. Революция в науке и технике произошла именно в Европе, а не на Востоке. Без европейской науки, без западной технологии, сегодня мир выглядел бы приблизительно так, как живут сейчас люди в этой деревне. Вам же хорошо известно, что сегодня во всем мире изучается и применяется только западная наука и технология. Разве это не так?
— Да, это бесспорно, так, — ответил я.

— Я вижу, что вы немного удивлены, и я понимаю вас. Слышать такое от человека, который покинул Европу и предпочел, вот этот, по сути, средневековый образ жизни, конечно, может вызвать удивление, не так ли? Но, вы знаете, здесь многое осмысливается иначе, чем в Париже или в Нью-Йорке. Однако, я, кажется, отвлекся, если вы не устали, то я продолжу свою историю.
— Я не устал и с большим вниманием послушаю вас.
— Хорошо, так вот, как я уже говорил, мне часто приходилось бывать по делам в Париже. Я предпочитал ездить в поезде, хотя на машине добирался быстрее, но и уставал больше. Однажды мой поезд, как обычно, остановился на одной станции. Это был маленький город, и остановка длилась всего несколько минут. Вокзал этого города меня никогда не интересовал, и я обычно не подходил к окну. Но в тот день я, кажется, возвращался из вагона-ресторана. Когда поезд остановился, я, проходя мимо открытого окна, смотрящего в сторону вокзала, бросил взгляд наружу. На перроне было очень мало людей: несколько работников вокзала, женщина с ребенком. Прямо напротив моего окна я увидел на скамейке девушку с длинными светлыми волосами, рядом лежала черная дорожная сумка. Мне показалось, что она кого-то ждет. Она подняла глаза, и мы встретились взглядом. Затем она опустила голову, открыла сумку и стала что-то искать в ней. Я же не мог отвести глаз от нее. Ее стройное, крепкое тело, казалось, дремало в кремовом платье, подчеркивающем ее фигуру. Я ждал, чтобы она снова посмотрела на меня. Нас разделяло всего несколько метров — я у окна, а она напротив меня, на скамейке перрона. И она снова посмотрела на меня, и ее глаза поразили меня. Будто просторы океана нашли в них свой приют. Не знаю, как я выглядел в этот момент, очевидно, глупо и смешно, потому что, посмотрев на меня, она улыбнулась. Я ей ответил улыбкой и спросил:

— Вы кого-то ждете, мадемуазель?
— Я жду свой поезд, — ответила она.
— А мой вам не подойдет? — шутливо спросил я.
— О, нет, я еду в Бордо, он скоро прибудет.
И тут поезд тронулся с места, и девушка на скамейке стала медленно смещаться в правую сторону.
— Прощайте, мсье, счастливого путешествия, — громко сказала она, кокетливо помахав мне рукой. Через несколько секунд она скрылась из виду...…
Я отошел от окна, сел на свое место и закурил. Затем подошел к окну, но за окном ничего не видел, кроме девушки на скамейке; снова сел и, развернув газету, стал ее читать. Мои глаза поймали несколько строчек, но я сложил газету, потому что не в состоянии был читать. Образ этой незнакомки с дорожной сумкой заполонил меня; я хотел разобраться в моем странном состоянии, которого не испытывал никогда. Что-то в горле сжималось, казалось, мое сознание мгновенно опустошилось и эту пустоту заполнила незнакомка, а все мое существо напряглось, как перед прыжком, и я понял, что должен снова ее увидеть. В пустоте моего сознания даже не возникло сомнения в невозможности осуществить это; там не было больше места для вопросов и сомнений, для диалога со здравым смыслом, — там была только моя незнакомка и непреодолимое желание снова увидеть ее...…

В этот момент проходил по вагону контролер, и я спросил у него, когда будет следующая остановка. Он сказал, что через полчаса; я поминутно смотрел на часы, беспрестанно курил и думал; собственно, ни о чем и не мог думать, — одна единственная мысль настойчиво стучала в моей голове: "Я должен ее снова увидеть, должен..."…Наконец поезд стал замедлять ход, и я уже стоял у выхода. Поезд остановился, я спросил у служащего вокзала, стоящего на перроне, проезжает ли по этому пути поезд на Бордо. Выяснилось, что он здесь не проезжает, надо вернуться обратно в Ле-Ман, где я увидел свою незнакомку на перроне вокзала. Оказалось, что этот поезд оттуда сворачивает на другую линию и прибывает в Бордо приблизительно через четыре часа. Я понял, что не смогу раньше нее оказаться там, и у меня опустились руки. Раздосадованный, в полном смятении чувств, я пошел в ближайший бар и, заказав пиво, уселся за стойку. Здравый смысл подсказывал мне, что надо ее забыть и продолжить мой путь в Париж. "Успокойся, что с тобой, — говорил я себе, — сколько разных встреч с девушками было у тебя, ты их менял и забывал, ты ее скоро забудешь после этой мимолетной встречи". Смирившись с этой мыслью, уже собрался было выйти из бара, как в этот момент услышал слова стоящего у стойки мужчины, прощающегося с барменом: "На обратном пути я заеду к тебе. Сейчас еду в Бордо, хочу несколько дней пожить у брата и немного отдохнуть. До встречи". Я тотчас же расплатился с барменом и последовал за этим мужчиной. Он уже садился в машину, когда я спешно подошел к нему.

— Простите, мсье, вы сейчас едете в Бордо? Я был в баре и услышал ваш разговор.
— Да, мсье. Вы хотите составить мне компанию? — спросил он.
— С вашего позволения, это очень важно для меня, — ответил я и посмотрел на часы. — Мне надо быть там, на вокзале, через четыре часа.
— Встреча с женщиной? — улыбаясь, спросил он.
— Да, вы догадались, это очень важная встреча, я пропустил ее поезд.
— Я вас понял, мсье. Если непредвиденные обстоятельства не помешают нам, то мы там будем через три, три с половиной часа. Садитесь, не будем терять время, ведь вы очень торопитесь, — сказал он.
Я сел в машину, и мы тронулись в путь. Мой спутник оказался не только лихим водителем, но и интересным собеседником, человеком открытым и с большим юмором. Он был владельцем небольшого отеля в Париже, а его брат имел виноградник под Бордо. Из разговора я узнал, что он был два раза женат и имел троих взрослых детей. Мы говорили о том о сем, он много шутил, но ни разу не поинтересовался причиной моей спешной поездки в Бордо, куда мы, действительно, прибыли ровно через три с половиной часа.
— Вот и вокзал, — сказал он, остановив машину. — Советую торопиться, мсье. Ее поезд скоро подойдет, вы должны быть в форме и желательно с букетом цветов.
Пожелав мне удачи, он уехал.

За пять минут до прибытия поезда я уже стоял у главного входа вокзала с букетом красных роз. Состав остановился, и поток людей по перрону стал направляться к главному входу. Мои глаза впились в этот поток; вдруг в горле опять что-то сжалось, и я весь напрягся, — она шла, не спеша, с дорожной сумкой. И тут увидела меня, стоящего у входа с букетом роз. Я подошел к ней и протянул ей букет, она остановилась в изумлении.
— Вы?.. Мсье с поезда?.. Невероятно!.. — на ее лице, действительно, было написано крайнее удивление.
— Да, это я, — ответил ей с некоторым торжеством в голосе.
— Но как вы оказались здесь в Бордо, направляясь в Париж? — все еще не веря своим глазам, спросила она.
— Я оказался здесь, чтобы снова вас увидеть, — сказал я и представился. Ее звали Мадлен.
— И, чтобы встретиться со мной, вы выскочили из своего поезда и прилетели сюда? — спросила она, все еще пытаясь разобраться, как я оказался раньше нее в Бордо.
— Да, прилетел на крыльях, — улыбаясь, ответил я.
— Вы меня поразили, это невероятно. Расскажешь кому-нибудь — не поверят, — сказала она.
Я предложил ей посидеть в каком-нибудь кафе. Она согласилась. Мы взяли столик в маленьком уютном кафе, рядом с вокзалом.
— Как вы узнали, что я люблю розы? — спросила она.
— Я не мог купить другие цветы для вас. Вы же знаете, что означают эти красные розы и что я сейчас ощущаю, — ответил я.

— Вы случайно не поэт? — спросила она.
— Нет, я по специальности математик и работаю в очень прозаичной компании, но мне сейчас очень хотелось бы говорить с вами на языке стихов.
Она засмеялась:
— Вы меня не перестаете удивлять.
Мы пили коньяк и долго разговаривали. Отец ее был француз, а мать шведка. Она работала переводчицей, знала несколько языков. У нее был друг, с кем она встречалась три года. Когда она мне сказала об этом, у меня сжалось сердце, и я подумал, что, наверно, это — наша первая и последняя встреча. Она, очевидно, почувствовала, что я сник и как-то погас после этого.
— Он тоже переводчик и очень хороший, — сказала она. — Недавно уехал на три года работать во французском посольстве в одной из латиноамериканских стран. Он предложил, чтобы я с ним поехала, но я отказалась. Может быть, так и должно было произойти. Впрочем, это неважно.
Когда мы вышли из кафе, она сказала, что устала с дороги и ей надо немного отдохнуть.
— Я сниму номер в отеле и там переночую, а завтра мы снова можем встретиться. Как вы на это смотрите? — спросил я ее.
— А как же ваша работа, вы же направлялись в Париж по делам?
— Пусть это вас не беспокоит, у меня там много друзей, и они поймут меня, — ответил я.
— Хорошо, вот мой номер телефона, — она мне его записала, — позвоните завтра к полудню.

Мы попрощались. Я нашел номер в маленьком двухзвездочном отеле, позвонил приятелю в Париж и сказал, чтобы меня не ждали ни сегодня, ни завтра, что я потом все объясню, затем немного прогулялся по городу. Вечером я поужинал в том же кафе, где мы сидели с ней, пошел к себе в номер, принял душ и лег спать. Я крепко спал, утром встал бодрый и ровно в полдень позвонил Мадлен.
— Добрый день, как вам спалось? — спросила она.
Я сказал, что спал отлично и жажду ее увидеть.
— Приезжайте ко мне, — предложила она, — вместе пообедаем. Сейчас я как раз вожусь на кухне.
Я записал ее адрес, купил бутылку шампанского, бонбоньерку и цветы, взял такси и поехал к ней. Она снимала очень уютную двухкомнатную квартиру, в чистом и тихом квартале города. Стол уже был накрыт на двоих. Пахло вкусным жиго и еще чем-то.
— Я люблю стряпать, — сказала она, — но не каждый день, только если найдется свободное время. Я сейчас работаю над срочным заказом, — надо перевести со шведского языка на французский новый туристический буклет о достопримечательностях Швеции.
— Вы там бывали, наверно, неоднократно? — спросил я.
Она мне рассказала, что в Швеции провела почти все свое детство, в доме дедушки. Ее родители жили во Франции, затем она переехала к ним. В университете изучала языки, практиковалась в Эдинбурге, побывала в Соединенных Штатах, где жила ее близкая подруга с мужем.

Я ей сказал, что также поездил немало по миру, но сейчас мечтаю о другом.
— О чем? — спросила она.
— Путешествовать отныне только с вами, — ответил я.
Она улыбнулась, ничего не ответив, и предложила мне сесть за стол и приняться за еду, которая, действительно, оказалась очень вкусной, в сопровождении отличного божоле. За столом мы много шутили и смеялись, казалось, что я с ней знаком давно и не в первый раз вместе обедаем.
Когда Огюст, прервав свой рассказ, снова закурил, я спросил:
— Вы остались у нее, не так ли?
— Да, я остался на ночь у нее. Я ничего подобного не испытывал в жизни. Утром следующего дня я попросил ее выйти замуж за меня, потому что понял, что не смогу больше расстаться с ней ни на минуту. Именно тогда, я, старый циник и гуляка, никогда не веривший в силу любви, ощутил и осознал ее всем своим существом так глубоко, будто любовь как высшая истина была изобретена только для меня и Мадлен.
Свадьбу мы устроили у меня в Бретани, и оттуда сразу отправились в Швецию, где провели медовый месяц в большом доме ее дедушки, окруженном хвойным лесом, за которым притаилось небольшое озеро. Мы с Мадлен погрузились в укромный мир любви, и, казалось, что вся природа, окружающая нас, дышит этим чувством в ритме биения наших сердец.
Огюст снова закурил свою трубку. Помолчав недолго, он сказал:

— Мы жили с ней в Бордо. Я ушел из компании и стал работать преподавателем математики в лицее. Мы сняли большую квартиру, с двумя кабинетами, чтобы не мешать друг другу — нам обоим нередко приходилось долго там засиживаться, мне над тетрадями моих учеников, а Мадлен над переводами. Ей нередко приходилось ездить в Париж, потому что заказы на переводы ей приходили, в основном, оттуда. Приехав в Париж, она обычно в тот же день мне звонила, иногда несколько раз, чтобы просто поболтать. Иногда, когда у меня не было занятий, она просила меня поехать с ней, потому что не хотела расставаться даже на один день.

Когда через два года нашей женитьбы она сообщила мне, что ждет ребенка, то мне трудно сейчас передать вам словами, какую несказанную радость я испытал. Наша история любви наполнилась новым содержанием — нашим будущим ребенком. В это же время к нам приехала ее кузина из Швеции. Она была очень близка с Мадлен еще с детских лет, присутствовала на нашей свадьбе, и Мадлен, оказывается, еще тогда обещала ей, что в следующий ее приезд во Францию обязательно повезет ее в долину Луары показать ей знаменитые замки Шамбор, Шенонсо и другие. Я не мог их сопровождать, так как у меня были занятия в лицее, и, кроме того, понял, что им хотелось побыть вдвоем. Они выехали рано утром на машине Мадлен. Уезжая, она сказала мне: "Вечером позвоню". Проводив их, я поехал в свой лицей. Вернувшись домой, я принял ванну, поужинал и включил телевизор. Посмотрев новости и пробежавшись по каналам, выключил его и пошел в свой кабинет готовиться к завтрашним урокам. И тут я начал беспокоиться, почему она не звонит. Было уже девять часов вечера. Я закрыл тетрадь, так как не мог сосредоточиться, и почему-то вышел на балкон. Постояв там несколько минут, вернулся, налил в стакан немного виски и жадно выпил. "Почему она не звонит?" — подумал я, и в это время раздался телефонный звонок. Я подбежал к телефону и, подняв трубку, сказал: "Дорогая..." Мужской голос прервав меня, представился и, спросив мою фамилию, сообщил, что машина Мадлен попала в аварию и мне необходимо срочно приехать в полицейский участок города Блуа. Затем он выразил сожаление и повесил трубку. Мне казалось, что у меня отнялись ноги. Положив трубку, я остался сидеть, как парализованный, вперив взгляд в одну точку. "Что случилось с Мадлен? Может быть, она сейчас находится в больнице? Она жива или ее уже нет?" — подумал я и, вскочив с места, быстро оделся, спустился вниз и помчался в Блуа, обгоняя по пути все машины. Остановившись перед комиссариатом полиции, я подбежал к дежурному офицеру и, сказав, что мне сообщили об аварии, спросил, где находится моя жена. Он посмотрел на меня и, позвав какого-то сержанта, распорядился, чтобы тот поехал со мной.

— Мы едем в больницу? — спросил я у офицера, сев в машину.
Он тихо сказал:
— Очень сожалею, мсье. Вам не могли все сказать по телефону. Мы обнаружили автомобиль в глубоком овраге, он, падая вниз, перевернулся несколько раз и сгорел. В нем мы обнаружили обгоревшие тела двух женщин.
— Но с чего вы взяли, что это была машина моей жены? — повысив голос, спросил я, продолжая не верить, хотя другая половина сознания поняла, что ее уже нет в живых.
— Извините, мсье, но для наших экспертов это не составило труда. Они все определили по номерному знаку машины, по которому нетрудно выяснить, где она зарегистрирована, кому принадлежит, и все остальное. Это произошло к вечеру, когда уже темнело; она, очевидно, на повороте не смогла вовремя притормозить. Перед этим поворотом стоит большой опознавательный знак, и, наверно, ее внимание что-то отвлекло или кто-то отвлек, может быть, сидящая рядом женщина. Вы ее знали, мсье?
— Да, моя жена была со своей кузиной, — ответил я.
Мы вошли в морг. Сержант, указав на холодильную камеру, спросил:
— Вы хотите посмотреть на нее?
Не отрывая взгляда от блестящей металлической поверхности холодильной камеры и подумав секунду, я ответил, — “Нет”, — и вышел из морга.

Мадлен похоронили в Бордо, а тело ее кузины отправили на родину, в Швецию. Я не буду рассказывать о моем душевном состоянии, не буду вдаваться в психологию переживаемой мною трагедии, это трудно передать словами. Я еще год после смерти жены проработал в лицее, и каждый день, в любую погоду ходил на кладбище; на ее могиле всегда были свежие красные розы. Я все время думал, почему судьбе было угодно так рано и жестоко прервать дыхание того истинного счастья, которым я жил столь короткое время — чуть больше двух лет. Я жил раздвоенной жизнью, — одна моя половина существовала в реальном пространстве обыденной жизни, другая находилась в призрачном мире с Мадлен — я мысленно с ней беседовал, советовался, любил и жил с ней. Отметив годовщину ее смерти, решил уехать из Бордо, — это был ее город, все здесь напоминало ее, было наполнено ею, но теперь этот город потерял для меня всякий смысл, казался пустым футляром без дорогого содержимого. Мне не хотелось оставаться во Франции, в Европе, и я решил уехать в Африку. Я стал ходатайствовать по этому вопросу, и вскоре мне предложили место преподавателя математики в лицее, в небольшом городе Тулиаре, на юго-востоке Мадагаскара. Я знал, что покидаю Европу надолго. Со смертью Мадлен у меня начался новый отсчет времени. Ее образ и все, что с ней было связано, я, как бы, упаковал и, как самую дорогую вещь, спрятал в глубокий тайник моей памяти. Может быть, это покажется странным, но, покинув Францию и приехав сюда, я почувствовал себя внутренне раскованным и облегченным, даже умиротворенным. Я стал смотреть на мир несколько иначе, чем в Европе. Здесь я постепенно стал воспринимать мир глазами туземцев. Может быть, поэтому стал быстро адаптироваться, внутренне приспособляться к местным нравам, обычаям и менталитету. Прошло два года. Я продолжал преподавать в лицее; стал понемногу учить местный язык.

Вам, наверно, интересно узнать, как сложилась моя личная жизнь после смерти жены, каковы были мои отношения с женщинами, не так ли? В течение года, вплоть до отъезда из Франции, у меня был, можно сказать, период сексуального аскетизма. В течение целого года после смерти Мадлен в моей квартире, где все напоминало ее, так и не побывала ни одна женщина. Но, как только я оказался здесь, мой длительный тайм-аут закончился, и я опять превратился в того человека, каким был до той встречи на перроне.

Я много ездил по этому великому острову, ведь он по территории больше, чем Франция и Бельгия, вместе взятые. В одну из таких поездок с моим местным коллегой (обычно я ездил не один) мы оказались в одной деревне. Там нас пригласил к себе деревенский староста поесть и немного отдохнуть, после чего мы должны были продолжить наше путешествие. Во время обеда он спросил, откуда мы едем и куда направляемся. Потом он нам стал рассказывать, что в молодости служил во французских колониальных войсках, теперь владеет небольшим участком земли, где кроме бананов выращивает также рис; что молодежь, особенно ее мужская половина, уезжает из деревни в город и здесь работают, в основном, женщины; что в их общине к женщинам всегда было довольно уважительное отношение. Немного поговорив, мы поблагодарили хозяина дома за гостеприимство и собрались уехать. Он проводил нас до нашей машины, вся его семья окружила нас. Мы сели в машину, и тут раздался истошный женский крик из соседнего двора. Мы с коллегой выскочили из машины и вместе со всеми, кто нас провожал, бросились туда, откуда доносился этот крик. Там, посреди двора стояла молодая женщина и вопила, прижав ребенка к груди. Вокруг нее собрались люди. Мешая слова и крики, она показывала рукой на своего малыша; в ее глазах застыл ужас, она кричала, сзывая людей на помощь. "Умирает, моя дочка умирает", — кричала она. Толпа стояла в оцепенении. Какая-то невидимая сила заставила меня выйти из толпы, и я подошел и посмотрел на девочку, — она запрокинула голову, глаза были закрыты, лицо приобрело синюшный цвет. Я не знаю, что меня подтолкнуло подойти к этому ребенку и посмотреть на него, хотя и понимал, что ничем не смогу ему помочь. Я хотел было отойти, как в это мгновение у меня в голове, совершенно непостижимым и непонятным для меня образом внезапно возник, своего рода, сценарий моих последующих незамедлительных действий, по которому я должен был сделать, не теряя секунды, то, чего никогда не делал. Я видел, что ребенок вот-вот умрет, и мне нельзя уходить, не попробовав осуществить их. Я взял ребенка из рук потерявшей голову матери и положил на землю. Девочке было два или три года, и ей оставалось жить считанные секунды; большим и указательным пальцами левой руки разжал ее челюсти, просунул указательный палец правой руки в горло и, зацепив заглотанный язык, осторожно вытянул его из зева девочки. Я держал ее рот открытым, чтобы воздух проник в легкие. Толпа, замерев, безмолвно следила за моими действиями. Мать перестала кричать и, присев на корточки, смотрела на своего ребенка; дыхание девочки возобновилось, синюшный цвет стал сходить с ее лица, и жизнь вернулась в ее маленькое тело. Мать осторожно подняв девочку, радостно прижала к груди. Толпа оживилась, какой-то молодой человек бросился ко мне и, мешая французские и мальгашские слова, стал пожимать мне руку. Мне потом сказали, что это был отец ребенка. Меня все окружили, пожимали руку, благодарили. Ко мне подошел мой коллега и сказал:

— Эти люди потрясены вашим поступком, тем, что вы сделали. Вы совершили чудо, я не знал, что вы не только преподаватель математики, но и великий целитель.
— Какой там великий целитель, — возразил я, — никогда в жизни шприца не держал в руке.
— Вы спасли ребенка от смерти, а на это способен только врач или целитель.
— Сам не ожидал, что я смогу это сделать, — ответил я. — Но ведь девочка умирала на руках матери, надо было что-то предпринять. Я хотел ее спасти, и, кажется, мне это удалось. Я не мог стоять в толпе и смотреть, как природа хочет отнять у ребенка жизнь.
— Да, это, действительно, по-вашему, типично по-западному, — бороться с природой, — улыбаясь, заключил мой коллега.
Наш разговор прервал староста деревни, который, поблагодарив меня за то, что я спас дочь его племянника, снова пригласил нас к себе. Я попытался отказаться, сославшись на то, что мы должны успеть к ночи быть в городе, но мой коллега мне шепнул, что староста и вся деревня обидятся, если я откажусь и уеду. Староста сказал, чтобы я не беспокоился о ночлеге, мне он выделит отдельную хижину с пологом против комаров. Я подумал, что он и его родственники, наверно, беспокоятся за девочку, как бы ночью с ней ничего не случилось, и мое присутствие, конечно, было необходимо. Я согласился. Староста обрадовался и сказал:
— Прошу вас снова в мой дом. Вы будете нашим почетным гостем.

Затем он подошел к группе мужчин, немного посовещался с ними, что-то шепнул своей жене.
Мы были в доме старосты, когда вошел его племянник и сообщил, что дочь спокойно спит. Разговор, естественно, шел об этом событии. Я сказал старосте, что никого в своей жизни мне не приходилось лечить и что сам удивлен, как это у меня получилось.
Староста торжественно произнес:
— Наша деревня всегда вас будет помнить.
— Вы отныне почетный гражданин этой деревни, — пошутил мой коллега.
Наступило время ужина. У нашего хозяина нашлась бутылка недорогого, но добротного французского вина. Уже стемнело, и в комнате зажгли керосиновые лампы. Я знал, что здесь ложатся спать рано, и, посмотрев на часы, дал знать старосте, что, наверно, пора расходиться.
— Да, конечно, вы устали с дороги и вам пора отдохнуть, — сказал он. — Ваш товарищ будет ночевать у меня, а вас я провожу в отведенное вам помещение.
Мы вышли; деревня окунулась в ночную тишь. Мы недолго шли и вскоре оказались перед маленьким строением.
— Вот и ваш ночлег, мсье, — остановившись перед дверью, сказал староста, — там сейчас горит керосиновая лампа. Дверь не запирайте, у нас не принято закрываться. Доброй ночи, мсье.

Комната была маленькая, она едва умещала низкую тахту с тонким матрасом, застеленным простыней; марлевый полог предусмотрительно был опущен; рядом, на низкой табуретке горела с опущенным фитилем керосиновая лампа, едва освещающая комнату. Я разделся и лег, оставив гореть лампу на случай, если вдруг понадобится помощь ребенку, и мне придется встать. Я стал прокручивать в памяти все детали события, связанного со спасением ребенка, но они стали постепенно стираться, и я заснул. Не знаю, сколько я спал, но, очевидно, меня что-то разбудило, я проснулся и прислушался. В дверь кто-то постучал тихо и нерешительно. Я приподнялся и спросил, кто это? Вместо ответа дверь чуть скрипнула, стала открываться, и в комнату вошла девушка. Я удивился, тут же поднял фитиль керосиновой лампы, и комната залилась светом. Девушке можно было дать лет шестнадцать, она была в белом открытом платье. Она подошла близко ко мне, улыбаясь, и остановилась у моего изголовья. Белое открытое платье еще больше оттеняло ее смуглую кожу и стройную девичью фигуру. Я хотел спросить, что ей нужно, зачем она пришла, может быть, нужна моя помощь, но все эти мысли застряли у меня в голове, не успев воплотиться в слова. Кроме того, я не был уверен, поймет ли меня она. Окончательно проснувшись, удивленно и молча наблюдал за ней. Она стала что-то тихо говорить мне на своем языке, я плохо ее понимал, но из некоторых знакомых мне слов смог догадаться, что ее послали ко мне в качестве благодарности за спасение ребенка. Она смотрела на меня, я успел заметить, что у нее довольно красивые черты лица и очень выразительные глаза. В этих глазах были одновременно и просьба и ожидание. Я с грехом пополам спросил на ее языке, знают ли родители, что она пришла ко мне. Она ответила, что знают и, как я понял, они сами ее сюда послали. Тут мне вспомнились слова старосты о том, что я самый почетный гость в деревне. Не знаю, слышали ли вы о том, что здесь, у некоторых племен существует такая традиция, когда в знак благодарности или большого уважения к почетному гостю, которому предложили переночевать в деревне, посылается девственница, и, если этот гость по какой-то причине отказывается с ней переспать и она уходит от него нетронутой, то это рассматривается всей деревней как оскорбление, а нетронутая девушка покрывается позором. Я тогда вспомнил об этом и пока размышлял, девушка убавила свет от лампы и стала снимать с себя платье. Я почувствовал прикосновение ее тела...…

Огюст стал посасывать свою потухшую трубку. Я ему протянул зажигалку. Он закурил, помолчав несколько секунд.
— В ту ночь, по-видимому, случилось то, что должно было изменить русло моей дальнейшей жизни. Позднее я понял, что это было благодарение судьбы. Утром, когда я проснулся, девушки не было рядом со мной. Когда я вышел, меня уже ждал мой коллега, я хотел еще раз попрощаться со старостой, но мне сказали, что он ушел в соседнюю деревню. Мой коллега спросил меня, как я провел ночь, и я ответил, что очень хорошо. Больше вопросов на эту тему с его стороны не было. Нас никто не провожал, и мне показалось, что и староста и все остальные люди своим отсутствием постарались оградить меня от лишних вопросов и разговоров относительно неожиданного ночного визита девушки. Мы сели в машину и уехали. Вечером я уже был у себя дома. Я снова погрузился в прежнюю повседневность — работа в лицее, досуг, заполненный мелкими развлечениями. Прошло два месяца, но я часто вспоминал ту деревню и девушку. Я вспоминал прикосновение ее тела и каждый раз убеждался и умом и сердцем, что после смерти Мадлен, впервые ощутил что-то близкое, родное и нужное мне. Однажды вечером, как часто это бывало, я сидел в баре за бутылкой пива. За соседним столом сидели двое французов, они пили пиво и о чем-то беседовали. Я не прислушивался к их разговору, но иногда до меня доходили обрывки фраз. Один из собеседников, видимо наиболее эмоциональный из них, очевидно, говоря о ком-то, чуть повысив голос, вдруг сказал: "Разве нужна ему такая жизнь? Но он не задумывается над этим и не желает ничего менять". Эти два обычных предложения будто относились ко мне лично. Я задумался над этими словами, которые, наверно, неоднократно произносятся миллионами людей в течение жизни. Потом ко мне подсел приятель, мы немного поговорили с ним. Он предложил пойти, как обычно, в ночной клуб, но я отказался. Придя домой, лег на диван и задумался; я спросил себя " разве мне нужна такая жизнь?" — и стал размышлять, могу ли я ответить на этот вопрос, не обманывая самого себя. На этот вопрос человеку почти всегда приходится отвечать, как на суде, одним словом — либо "да", либо "нет". Я долго размышлял над этим вопросом, устроив, мысленно, нравственный суд над самим собой, хотя у меня и не было оснований ни осуждать мой образ жизни, ни, тем более, оправдывать его. Я подсознательно понимал, что мне нужно не только ответить на этот вопрос, но и предпринять что-то и сделать, как говорят, решительный шаг. Я знаю, что очень много людей, размышляя над этим вопросом, часто дают отрицательный ответ, но продолжают жить той же прежней жизнью, которую они мысленно отвергают. Думая над этим, я вдруг обнаружил, что в глубине моего сознания, как бы на заднем плане воображаемого наброска картины моей последующей жизни, стали все явственнее возникать контуры готового ответа на этот вопрос, и этот ответ выражался в образе той девушки, моей ночной гостьи. Прошло еще несколько недель, меня не покидали эти размышления, которые все настойчивее требовали от меня действий. И вот однажды, воспользовавшись свободным от занятий временем, я поехал в эту деревню. Меня там встретили очень радушно; староста снова пригласил меня к себе. Он сказал, что тот ребенок, которого я спас, жив и здоров. Мы побеседовали немного, и я понял, что мне так ничего и не скажут о той девушке, пока сам не спрошу о ней. Он мне ответил, что она не из этой деревни, однако, не ожидая моего вопроса, где ее можно найти, сказал, что девушка эта — родная сестра матери того ребенка, которого я спас, и живет в соседней деревне, в километрах семи от нас, рядом с банановой рощей.

— Могу ли я увидеть ее? — спросил я.
— Беринду? Конечно, это возможно. Кстати, она здесь, у своей старшей сестры. Вам повезло, она собиралась завтра вернуться в свою деревню. Я позову ее, подождите немного, — сказал староста и вышел во двор.
Через минуту он вернулся.
— Она сейчас придет.
Староста снова вышел во двор. Этот крестьянин из глухой деревни проявил себя как истинный джентльмен, оставив меня одного для встречи с девушкой. В комнату вошла Беринда; она остановилась в некоторой нерешительности у порога. Я позвал ее к себе. Она медленно подошла и встала передо мной. Я указал ей на табуретку, и она села. Выглядела она лучше, чем тогда ночью, при свете керосиновой лампы. Перед приездом сюда я довольно интенсивно занимался языком и уже мог выразить на ее родном языке то, что намеревался ей сказать.
— Беринда, хочешь ли ты стать моей женой? — спросил я.
Она, как мне показалось, не поняла моего вопроса, и я снова спросил. Мой вопрос, очевидно, ее удивил; она молчала несколько секунд, как бы пытаясь осознать его. Вместо ответа, она улыбнулась и встала, подошла близко ко мне и, взяв мою руку, положила ее на свой живот.
— Это... твой ребенок, — тихо сказала она.
Я не могу передать, какие чувства и мысли возникли у меня в этот момент. Я снова коснулся ладонью ее живота и спросил:
— Твои родители знают об этом?

— Конечно, мсье. Все знают, вся деревня знает об этом и радуется этому, — снова улыбнувшись, ответила она.
— Не называй меня “мсье”, — сказал я. — Мое имя Огюст, и я теперь твой муж.
Смутившись, едва, сдерживая радость, она сказала:
— Огюст, я тебя буду очень любить.., всю свою жизнь.
В ее словах было столько искренности, неподдельности и прямодушия, что вся философия любви могла бы уложиться в ее этой одной фразе.
Помолчав несколько секунд, мой рассказчик сказал:
— Так я оказался здесь. С тех пор, как я живу в этой глухой деревне, мне не хочется думать о своем будущем. Здесь будущее для меня — это всегда сегодняшний день, который должен еще закончиться, а когда завтра я проснусь — это будет для меня опять сегодня. И так, изо дня в день. Думать и заботиться только о завтрашнем дне — значит ущемлять и принижать значение сегодняшнего дня. Нужно любить его. Я не знаю, что меня ждет завтра, и я благословляю солнце, которое мне светит сегодня.
Он замолчал и положил потухшую трубку на стол. Я понял, что он закончил свой рассказ. Я посмотрел на часы и сказал, что уже поздно и пора идти спать.
— Да, вы правы, пора спать, вам с утра в дорогу, — сказал он и поднялся с места. — Я провожу вас до вашего ночлега.

Мы вышли в ночь. Деревня спала, плотно укутавшись в ночную мглу, скупо разбавленную жидким светом неполной луны. Мы шли молча по узкой тропинке, сопровождаемые ночной серенадой сверчков. Я шел и думал о завтрашнем утре, потому что сегодняшний день уже закончился. "Нужно любить его", — вспомнил я его слова, потому что завтрашний день будет снова сегодня.