Мать лежала на широкой кровати в глубине комнаты. Голова ее покоилась на высокой подушке. Она попросила воды; Мишель знала, что мама любит пить холодную воду. Когда они с отцом жили в Колон-Бешаре, недалеко от города Алжира, питьевую воду привозили туда в больших цистернах, и в пути под палящим африканским солнцем она нагревалась; тогда воду разливали в бутылки и ставили в холодильник.
Мишель приподняла голову матери и поднесла стакан к ее губам. Мать сделала несколько глотков. Вдруг ее губы прошептали:
— Мишель, не смотри на меня так, ты должна привыкнуть к мысли, что скоро...…
— Мама, перестань говорить об этом.
Спустя некоторое время мать снова тихо сказала:
— Прошу тебя, Мишель, возьми с полки книгу Камю, найди "Бракосочетание в Типазе".
Мишель взяла из книжного шкафа сверкающий глянцем карманный том, полученный матерью в подарок из Парижа от Альбера Камю. Она подошла с книжкой к кровати матери и села у ее изголовья.
— Читай, Мишель.., как бы я хотела увидеть еще раз Типазу, — прошептала она.
Она всегда восхищалась этим произведением Камю и считала его описание Типазы одной из самых прекрасных страниц во французской литературе. Дочь стала читать и голос ее звучал тихо:
<i>" Весной в Типазе обитают боги, и боги говорят на языке полыни, моря, закованного в серебряные латы, синего, без отбелей, неба, руин, утопающих в цветах, и кипени света на грудах камней. В иные часы все вокруг черно от слепящего солнца. Глаза тщетно пытаются уловить что-нибудь, кроме дрожащих на ресницах капелек света и красок. От густого запаха ароматических трав, который стоит в знойном воздухе, першит в горле и нечем дышать…
Мы вступаем в желто-синий мир, где нас встречает, как вздох, терпкий аромат, который издает летом земля в Алжире. Повсюду из-за стен вилл выглядывают бугенвилеи; в садах — еще бледные кетмии, которые скоро станут пурпурными, и море чайных роз, пенящихся, как взбитые сливки, в обрамлении нежно-лиловых ирисов на длинных стеблях. Каждый камень излучает тепло…"</i>
Прочитав страницу, Мишель бросила взгляд на лицо матери. Казалось, она не дышала. Мишель взяла безжизненно лежавшую руку мамы и стала искать пульс.
Губы матери вздрогнули:
— Читай, не останавливайся, прошу тебя, — едва слышно прошептала она.
<i>"…Едва мы делаем несколько шагов, полынь берет за горло. Повсюду, насколько хватает глаз, ее серые волосы покрывают руины. От зноя в ней бродят соки, и кажется, на всем белом свете от земли к солнцу поднимается крепкий хмель, от которого пьянеет и шатается небо. Мы идем навстречу любви и желанию. Мы не ищем поучений, проникнутых горькой философией, которых ждут от всего величественного. Все, кроме солнца, поцелуев и диких запахов, кажется нам пустым…"</i>
Читая, Мишель поняла, что это — последнее желание мамы, что этот мир, увиденный и увековеченный Альбером Камю — ее мир, и как последнее откровение, он становится, как никогда, более зримым, осязаемым, ощутимым и сопереживаемым перед порогом вечного небытия. Переворачивая страницу, Мишель взглянула на мать. И тут она заметила маленькую слезинку, медленно, как бы нерешительно и с какой-то дрожью, стекающую по лицу матери. Слезинка оставила за собой мокрую нить следа на худой щеке матери. На ее лице застыло выражение умиротвореннoго восторга и молчаливого восхищения и, казалось, что душа ее растворилась, найдя свое последнее пристанище в том безвозвратном торжестве бракосочетания с природой, которое благословило и воспело перо писателя. Мишель закрыла книгу; она поняла, что мама уже находится в ином мире. Она наклонилась и поцеловала ее, встала, тихо плача и утирая слезы, подошла к окну. Наступил вечер... Она вдруг вспомнила то далекое время, когда маленькой девочкой стояла здесь же у окна, рядом с мамой. В тот день мама получила известие о гибели мужа на войне, — в воздушных боях за Корсику он погиб, упав на сбитом самолете в море...…Отец..! Она запомнила его улыбающееся лицо...…Мишель стояла тогда рядом с плачущей матерью у окна, прижавшись лбом к стеклу; она заметила на стекле появившуюся испарину, на которой, забыв про слезы матери, стала выводить пальцем круг с двумя большими овальными глазами и растопыренными ушами...…
В последнем своем письме отец писал, что скоро вернется домой и увезет их во Францию, в Париж. У него было много друзей, среди которых был и Камю. Отец высоко ценил его талант и прочил ему большую известность. Сам Камю никогда не забывал семью погибшего друга. Приезжая время от времени из Парижа, он навещал маму и Мишель. В последний приезд в Алжир его пригласили выступить в университете перед студентами с лекцией об экзистенциализме. После лекции он заехал к ним; пришел со своим парижским приятелем и с его подругой — молодой рыжеволосой женщиной. С их приходом в доме сразу стало шумно, суетно и весело. Затем все вместе поехали обедать в итальянский ресторан.
Хозяин ресторана усадил их у окна. Он давно знал Камю и не преминул с гордостью заявить, что читал некоторые его произведения. Жан-Ришар, приятель Камю, попытался поговорить с ним по-итальянски; хозяин тотчас же оживился, выпалив ему в ответ целую обойму звучных и певучих итальянских слов, и, пожелав приятного аппетита, отошел, приставив к их столу двух официантов. Прощаясь, хозяин ресторана вышел и проводил их до машины, а официант, по его распоряжению, вынес две бутылки "Кьянти" и положил в машину. Мужчины поблагодарили за вино, заметив, что оно будет очень кстати в Типазе, куда они сейчас направляются.
За рулем сидел Камю, рядом с ним — мама. Рыжеволосая подруга Жана-Ришара громко щебетала на заднем сиденье, выражая свой восторг итальянским рестораном и его хозяином. Ее друг спросил с улыбкой, что же ей больше понравилось — вкусная пища или сам колоритный хозяин ресторана. "И то и другое", — не задумываясь ответила она и засмеялась. Дорога тянулась вдоль моря и иногда так близко подступала к воде, что казалось, высунь руку из окна машины — замочишь пальцы. Вдруг машина замедлила скорость и остановилась у обочины дороги.
— Смотрите, — сказал Камю, указывая в сторону заката...
Все молча стали смотреть туда, где солнце медленно опускалось к горизонту. Пламенеющий раскаленной медью диск солнца, в трепетном ожидании встречи с морем, сгорая от нетерпения, тянулся к морской глади. Они медленно приближались друг к другу, и вот солнце коснулось моря; от его нежного прикосновения, будто от первого поцелуя, водная гладь покрылась застенчивым румянцем смущения, затем зарделась от горячих объятий его лучей; на мгновение они оба замерли, затем солнце стало медленно погружаться в пылающее морское лоно, посылая прощальные ласки небу и земле. Расставаясь с солнцем, лик земли стал постепенно мрачнеть, покрываясь глубокими морщинами вкрадчивых теней; чья-то невидимая рука стала медленно опускать на него темно-дымчатую вуаль африканской ночи.
Камю нарушил тишину:
— Если то, что мы сейчас увидели, перестанет наполнять мою душу восторгом, а сердце радостью бытия, то это будет означать, что я устал от жизни и пора отправляться туда, где царствует вечный мрак.
Он завел мотор, и машина двинулась вперед...
В уютном номере отеля Мишель долго не могла уснуть. Окно выходило на дремавший пляж, утомившийся от дневной жары. Как позавидуют подружки в лицее, узнав, что она провела два дня в компании всемирно известного писателя, нобелевского лауреата. Мсье Рише — преподаватель литературы, будь он с Камю хотя бы час, посвятил бы впоследствии этому событию несколько уроков. Являясь одним из лучших преподавателей лицея, он обладал чертой, которая отличала его, наверно, от всех остальных его коллег, — это был необыкновенно восторженный человек; ему было за пятьдесят — лысый, крепко скроенный, как кряжистый старый вяз, с монументальным гасконским носом. Он разговаривал громко, широко жестикулируя; во время уроков его зычный голос, пробиваясь через закрытые двери класса, вырывался наружу, в тихие коридоры лицея. Левая его рука была повреждена — безжизненная кисть с парализованными пальцами была согнута вовнутрь, — говорили, что в детские годы его друг, балуясь отцовским ружьем, случайно прострелил ему руку. Во время войны его как инвалида не взяли на фронт, а друг его погиб в первых же боях. Однако поврежденная рука не мешала ему уверенно водить машину, на которой он приезжал на занятия. Жена его тяжело болела и была прикована к постели, — страшная болезнь настигла ее во время урока в лицее, где она работала с мужем. Единственная дочь мсье Рише жила во Франции, откуда она изредка писала родителям, но, кажется, никогда не навещала их. Он показывал фотографию дочери своим ученикам и при этом непременно спрашивал: "Правда, красивая она у меня?", хотя таковой ее мало кто находил. Каждый год он собирался поехать во Францию, где родился и вырос, но не мог оставить больную жену. Он часто рассказывал ученикам о Париже, о готических соборах, воплотивших в себе архитектурный гений и духовный порыв средневековой Франции, о дремавших замках в долине реки Луары, о провансальском пейзаже, пронизанном неистовым темпераментом знойных красок, опьянявших вдохновение Ван-Гога, Гогена, Сезанна, о катакомбах винных погребов Бургундии, о других достопримечательностях этой страны. Он часто ставил пластинки для прослушивания учениками театральных спектаклей и стихов в исполнении известных актеров...…
Когда Мишель с матерью утром спустилась из своего номера в холл, там их уже ждали.
— Мы сейчас закусим и поедем на острова ловить морских ежей, — сказал им Камю.
Острова находились недалеко от Типазы. В метрах пятидесяти от берега из синей глади лагуны выступал, как рог носорога, утес, а рядом несколько таких же, но поменьше. Камю быстро разделся, надел маску и вошел в воду. Мишель обратила внимание, как он уверенно, не по-городскому, заходит в море, и вспомнила, что он вырос в этих краях, которые остались для него такими же близкими и интимно-привычными, как ласки матери для повзрослевшего сына. В руке у него была палка с заостренным концом. Мишель поплыла вслед за ним. Они медленно плыли к большому утесу, и с приближением к нему вода вокруг становилась сумрачнее и таинственнее. Погрузив голову в воду, Мишель смотрела вниз широко открытыми глазами; под ней проплывало покрытое растительностью мглисто-зеленое, местами с чернильными впадинами подводное царство лагуны; оно затаенно дышало, колыхалось и щетинилось, завораживая взгляд своей манящей пластикой магического танца в ритме беззвучной музыки моря... Она почувствовала, что устала и вдруг увидела перед собой человеческую руку; Мишель отшатнулась в испуге, сделав сильный, отталкивающий взмах руками, вскинула голову и в брызгах воды увидела перед собой улыбающееся лицо Камю с маской, задвинутой на макушку.
— Что с тобой, Мишель, я зову тебя, а ты, как торпеда, несешься к утесу. Давай поплывем в ту сторону, там их много.
Мишель повернулась на спину, чтобы немного отдохнуть. Камю также последовал ее примеру.
— Как загадочно и страшно выглядит дно моря, — сказала Мишель.
— Да, для человека море с давних пор таило в себе много таинственного, неизведанного, а потому и страшного. Люди издавна связывали с морскими просторами какие-то ужасные образы разных морских драконов и чудовищ. Человек не мог проникнуть взглядом в глубины темной морской пучины, но зато он мог проникнуть взором в небо, видеть солнце, луну и звезды; оттуда всегда шел свет, днем от солнца, а ночью от луны, и потому небо стало обителью богов и ангелов.
Над головой по голубому простору неба, как одинокие белые барашки, беспечно паслись облака, иногда они случайно заслоняли собою солнце, вызывая тотчас же тень недовольства на лике природы. Камю медленно плыл рядом, опустив голову в воду и внимательно всматриваясь в дно лагуны.
— Нашел, вот они, — сказал он. — Мешочек у тебя?
— Да, — ответила Мишель и вынула его из кармашка плавательного костюма. Они оба нырнули, и Мишель увидела, как Камю, погружаясь с палкой в руке, ковырнул черную оспинку гладкой поверхности большого подводного валуна, выступающего из-под зарослей оливково-зеленой морской флоры; из маленьких ямочек, покрывающих оспинками зеленовато-махровое и склизкое тело этого валуна, вываливались, благодаря его ловким движениям, морские ежи, — они их тотчас же ловили, едва касаясь пальцами игл, чтобы не уколоться, и опускали их в мешочек. Камю делал это сноровисто и быстро...…
Там же на берегу устроили трапезу; мама ловко разрезала морских ежей пополам, кончиком ножа вынимала мякоть и мазала на тонко нарезанные ломтики хлеба...…
В Типазу вернулись к заходу солнца. Немного отдохнув, они пошли ужинать.
— Посмотрите, какая луна, — сказал Жан-Ришар, указывая в окно машины.
— Луна здесь выглядит иначе, чем в Париже, — отметил Камю и предложил после ужина погулять по песчаному пляжу.
— Там мы сможем вдоволь наглядеться на эту загадочную ночную соблазнительницу, флиртующую с морем, которое постоянно поддается ее чарам, теряет свой эмоциональный покой, и тогда в его поведении наблюдаются такие удивительные явления, как приливы и отливы.
Они вышли на пляж, залитый лунным светом. Камю шел с мамой впереди, чуть поодаль — Жан-Ришар со своей подругой. Мишель, разувшись, ступала по мокрому песку. Тишину нарушало шепелявое бормотание засыпающего моря, переходящее в легкое шуршание от набегающих к ее ногам засыпающих волн; отступая, они, казалось, слизывали кромку пляжа, унося с собой в бездонную утробу моря мириады уснувших песчинок. Мягкий песок ласково принимал в свою податливую плоть ее маленькие ступни. Созерцательный взгляд близорукой луны, заполнившей слабым светом утешения этот покинутый солнцем, осиротевший мир, преображал шуршание накатывающихся на пляж мелких волн в тончайший ажур серебристых кружев, сшитых из сверкающей морской пены... Легкий ветерок гладил по лицу и шее Мишель...…Она вернулась в отель, оставив маму с Камю на пляже. Мишель не знала и не хотела знать, что было между мамой и этим мужчиной; была ли это обыкновенная дружба или что-то большее. Ей казалось, что каждая их встреча в Типазе представляла собой некую маленькую новеллу, и она могла только предполагать, что, когда у новеллы бывает долгое продолжение, то она превращается в настоящий роман.
Вернувшись на следующий день из Типазы в Алжир, Камю с другом улетел в Париж. Через несколько месяцев пришла страшная весть — возвращаясь с рождественских каникул, Камю погиб в автомобильной катастрофе. Мишель с матерью вылетели в Париж на его похороны.
Море людей, горы цветов, гроб — все это, казалось ей, не имело никакого отношения к автору "Бракосочетания в Типазе", к тому человеку, который восторгался закатом, ловил морских ежей и обаятельно смеялся; который с упоением вдыхал в себя воздух радости бытия и того простого и повседневного открытия, что на этом временном спектакле жизни ему не была уготована роль статиста. Глядя на траурную процессию, у нее возникло ощущение, будто Камю, презрев все приличия человеческого существования, неожиданно покинул всех этих людей и ушел, не попрощавшись, громко захлопнув навсегда за собой дверь... …
Мишель похоронила маму в Типазе. С моря дул легкий бриз, смешивая в воздухе ароматы цветов и трав; готические шпили стройных кипарисов величаво раскачивались, окропляя тишину каменных надгробий печальным шепотом своих ветвей.
