Стенания вечера...…Ибо из вечного опыта вечер знал, что ему, как всегда, придется собирать остатки дневного пиршества; он постиг, что его рождение — это смерть дня, что его начало — это всегда закат, что его извечное место — у изножья угасающего дня...…
Старик поднялся и, стряхнув с себя мысли, в которые он был погружен, медленно направился домой. Сегодня он увидел здесь много новых могильных плит. Повсюду даты, даты — простые слагаемые из восьми цифр; в царстве мертвых эти цифры, пригвожденные и распятые на камнях и крестах, взывают к вечности — вечности небытия...… Не в них ли, в этих простых датах, зашифрована великая загадка природы, неразрешимая формула тайны, явленной в ипостаси человека?
Старик вернулся к себе. В глубоком кресле у окна сидела его жена и вязала.
— Ты был там?
Старик опустился в другое, такое же тяжелое кресло с потертыми подлокотниками.
— От сына есть что-нибудь? — спросил он у жены.
— Нет. Он нам больше не пишет. Он забыл нас, стариков.
— Даю себе каждый раз слово не спрашивать о нем, и каждый раз черт дергает меня за язык.
— Не надо думать о нем. — Жена потерла очки и снова принялась вязать.
— Что это ты все вяжешь?
— Вяжу, просто так.
— Для кого?
— Что получится.
Тишину комнаты нарушало мерное тиканье стенных часов.
— Заведи, пожалуйста, часы, — попросила жена.
— Я их вчера завел. Можешь не напоминать мне об этом. Я свое дело знаю, уже четверть века они ходят и ни разу не остановились.
— Четверть века?
— Ты забыла? Это подарок сына.
— Помню, дорогой, конечно, помню. Разве можно не помнить? У нас ведь теперь все в прошлом.
— Почему? Разве мы с тобой не живем сегодня? — сказал старик, затем добавил, — прошлое там, на кладбище.
— Нашел куда ходить, успеешь поселиться там навсегда.
— Там хорошо, тихо, — сказал старик. — Там птицы поют.
— Разве у нас шумно?
— Там тихо иначе, там люди молчат.
Задумчивые глаза старика были обращены на аквариум, стоящий у окна, однако они не всматривались в хлопотливую геометрию движения рыбок в этом тесном жизненном пространстве, его мысли были за пределами этого немого водного мирка...…
— В тридцать три года у меня родился сын, — сказал вдруг старик.
— Да, ему уже немало лет, во всяком случае, он уже не молодой человек.
— Он молод еще, — ответил муж.
— Ему скоро пятьдесят.
— У него есть еще будущее.
— Его будущее — это старость, закат, — заметила жена.
— А разве это не прекрасно — дожить до своего заката. — Надо уметь дожить до глубокой старости. Ведь не каждому дано это.
Старик немного задумался, затем сказал:
— Ты знаешь, я теперь стал часто вспоминать свой сон, странный сон, который мне приснился очень давно, в молодости. Я запомнил его, наверно, потому, что мне надо было его запомнить. Я дружил в то время с одним художником. Это был талантливый человек, с большим будущим, но он умер, не прожив и тридцати лет. Помню, незадолго до смерти он работал, как одержимый; он писал картину на пленэре, где-то за городом. Его нашли в поле мертвым рядом с мольбертом. Его смерть потрясла меня, как, впрочем, всех тех, кто его знал. И вот, спустя несколько недель после его похорон, мне приснился сон: по улице, на которой я жил, медленно проходил открытый катафалк, на котором везли гроб с телом этого художника; за гробом шли несколько человек. И тут я заметил рядом с катафалком очень старую женщину — у нее была смешная шляпка на голове; старушка, ковыляя, едва поспевала, не отрывая взгляда от гроба. Глядя на нее, я обратился к кому-то вслух: "Как несправедлива и жестока судьба — она растоптала раскрывающийся бутон, не заметив рядом увядший цветок".
— У каждого одна судьба, она не может распоряжаться одновременно жизнью двух людей — одного оставить в живых за счет другого, — сказала жена. — От чего умер этот художник?
— Его убило молнией в поле. Он не успел дописать свою картину.
— Сколько на земле осталось недописанного?! — вздохнула жена.
— И вот, — продолжил старик свой рассказ, — похоронив художника, мы разошлись. Я медленно брел по кладбищу, направляясь к выходу, когда вдруг увидел перед собой старца, седого как лунь, с густой бородой, в белом рубище. Он жестом остановил меня. "Слушай, сын мой, — тихо промолвил он, — никогда больше не упрекай судьбу, даже чужую, в несправедливости и жестокости. Ты ведь хотел, чтобы смерть забрала ту старуху вместо художника, которого только что похоронили. Не желай никогда подобного", — сказав это, старик исчез. Я проснулся и задумался над этим странным видением. И вот тут, восстанавливая в памяти образ приснившегося мне старца, меня внезапно поразили черты его лица. Я узнал его. Знаешь, кто был этот старец?
— Твой художник?
— Нет. Это был…я. Да, передо мной стоял мой двойник уже в глубокой старости.
— Тебе судьбой уготована долгая жизнь, мой друг, — сказала жена.
— Долгая жизнь? И у стариков жизнь коротка, когда у них остается недописанной книга или...…
Разговор их прервал звонок в дверь. Открыв ее, старик увидел перед собой встревоженное лицо женщины.
— Мой сын очень болен, — сказала женщина, — я не хотела беспокоить вас, но, видите ли, он очень хочет вас видеть. Мы живем рядом, это очень близко.
— Я очень сожалею, но чем я могу помочь вашему сыну? — удивился старик.
— Он болен лейкемией. Врачи говорят, что он обречен.
— Но я не врач и не смогу вам что-то посоветовать.
— Врачи бессильны помочь ему. Мой сын говорит, что только вы сможете его спасти. Каждый день дорог для него, ведь он совсем молод.
— Простите, но ведь я никогда не видел вашего сына. И почему именно я?
— Не знаю. Я выполняю его просьбу, — ответила женщина.
— Хорошо, я сейчас приду.
Он вернулся в комнату, что-то тихо сказал жене, надел шляпу и вышел.
Войдя в комнату больного, старик увидел в постели юношу.
— Как я рад, что вы пришли, — сказал он, улыбаясь старику.
— Он должен был выступить с концертом, но эта проклятая болезнь...…
— Мама, прошу тебя, я не могу видеть твоих слез.
— Ну, хорошо, я ухожу, не буду вам мешать.
Юноша указал старику на стул, рядом с кроватью.
— Только, прошу вас, не утешайте меня, — это делают все, кто меня навещает. Даже врачи, хотя они знают, что я скоро умру.
— Все может измениться, мой мальчик, — сказал старик.
— Вы знаете, почему врачи это делают? Потому что они сами бессильны и беспомощны. Они утешают скорее не меня, а себя за неумение и бессилие спасти меня.
— Но ведь, может быть, вас утешают, потому что на что-то надеются.
— Вы хотите сказать — надеются на чудо? Все говорят, что чудес не бывает, но продолжают верить в них. У меня только одна надежда на спасение — это вы.
— Я? — удивился старик. — Чем же я могу помочь вам?
— Только вы сможете все изменить. Именно вы сможете меня спасти, если только согласитесь...…
— Согласиться? На что?
— Если вы согласитесь, как это вам сказать, согласитесь... отдать мне… вашу жизнь.
— Отдать вам свою жизнь? Вы в своем уме, молодой человек? Я не понимаю вас.
— Вы думаете, что я сошел с ума, не так ли? — грустная улыбка означилась на лице юноши.
— Возможно, я не смог понять, что вы хотите сказать. Впрочем, это не имеет значения. Ведь вы тяжело больны и должны надеяться.
— Моя надежда — ваше согласие, чтобы ваша жизнь перешла ко мне.
— Моя жизнь? Но ведь я стар и немощен, закатные дни мои разве спасут вашу молодость?
Старик вынул из кармана платок; дрожь в руке мешала ему вытереть вспотевший лоб; рука с платком опустилась на колено.
— Какая странная мысль, и как это возможно? Как моя жизнь может перейти к вам? Меня, наверно, должны убить? А если я дорожу своей жизнью?
Его рука с платком снова потянулась к морщинам лица.
— Какая странная мысль! Жизнь человека ведь не эстафетная палочка. Положим, я соглашусь, но у вас есть гарантия, что вы полностью излечитесь? Ведь у вас...…
— Неизлечимая болезнь. Я знаю, — сказал юноша. — Меня отделяют от нашего кладбища считанные дни, а, может быть, часы, и тогда...…путешествие в небытие. Но я оставлю себя там, — юноша указал слабым движением руки на стоящее в углу комнаты фортепиано, — последнюю ноту своей сонаты я дописал вчера вечером. Мне кажется, что эта музыка понравится людям. Я надеюсь, что она не исчезнет вместе со мной; в ней останется моя душа. Ведь в произведениях кроется душа его автора, и ей уготовано жить столько же, сколько будет жить его создание; человечество оставило много вечных творений, обеспечив их создателям бессмертие души. Между прочим, это относится и к личностям, творившим историю.
— Но ведь душа бессмертна не только у творцов, так всегда учила религия, — сказал старик. — А как же те миллионы простых людей, которые не создавали шедевров, не делали открытий или, как вы сказали, не творили историю? Эти обыкновенные люди составляют большую часть человечества. Получается, что души этих людей после их смерти должны умереть вместе с телом, истлеть и исчезнуть навсегда? Вы еще очень молоды, но, когда станете таким же старым, как я, уверен, вы будете думать иначе.
Юноша не сразу ответил, он посмотрел на него, и в его глазах затаился вопрос, а на лице появилась усталость; помолчав несколько секунд, он сказал:
— Вы опять пытаетесь меня обнадежить. Что касается тех миллионов простых людей, о которых вы говорите, то их души после смерти действительно обречены на полное исчезновение, может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что в этом вопросе не существует равенства, какой-то нивелировки. Я много размышлял над этим, как видите, в моем положении ничего другого и не остается делать. Поэтому я не верю в этот миф.
— В какой миф? — спросил старик.
— В тот самый, о котором мы толкуем здесь. Человеку природой была предопределена такая короткая жизнь на земле, что он еще с древнейших времен и поныне страшится смерти, и этот страх заставлял его всегда думать о продолжении своего существования и после смерти. Человек всегда остро переживал эту вечную драму противоречия между своей жаждой жизни и реальностью столь непродолжительного пребывания на земле. Неудовлетворенный этой вечной несправедливостью и в поисках выхода из этого противоречия, он тогда нашел способ своего рода духовной компенсации и создал идею бессмертия души, вечной жизни после смерти. Мы знаем, что все живое и неживое имеет свой конец. Ведь в природе нет ничего бессмертного; во всей вселенной нет ничего вечного, даже солнце, звезды, наша земля имеют свой хронометр, отсчитывающий начало и конец существования. Почему же душа человека, должна где-то там жить вечно? Я думаю, что бессмертие души — это величайшее изобретение человеческого ума и имя ему — великое утешение человеческого рода.
— Утешение? Однако люди верят и будут верить в бессмертие души, потому что считают, что это правда.
Юноша не ответил, и старик понял, что он устал. "Почему он завел со мной этот разговор"? — подумал он.
В это время дверь открылась, и в комнату вошел мужчина в очках, с большим портфелем в руке. Он поздоровался со стариком, бросил взгляд на юношу, которого, очевидно, уже видел сегодня и, положив свой портфель на пол, обратился к старику:
— Вы согласны отдать больному свою кровь? — и, не дожидаясь ответа, добавил, — всю кровь. Тогда он будет спасен.
Старик молчал.... Он посмотрел на больного; глаза юноши остановились на нем... Старику показалось, что в этом необычном взгляде он увидел завороженный блеск молитвенного ожидания... В это мгновение глаза юноши, казалось, унесли его в недра напластований эпох и оставили его в какой-то древней деревушке перед сидящими фигурами огнепоклонников, застывших в каменном молчании перед змеиной пляской огня в латунном сосуде. Замерев в спазме отрешенности и погруженности в темные извивы бездны сознания, их полузакрытые глаза жадно вливали в себя свет неугасимого пламени вечности; их немые молитвы и медитации пропитали безмолвием мысли закопченные огнем и временем стены храма, отражаясь в сумеречных сводах таинством экстаза теней. Священный огонь, как вечный вопрос жизни и смерти , не затухал здесь веками, поддерживаясь верой поклоняющихся ему людей, у которых никогда не бывает завтра, а только нетленное существование настоящего времени...…
— Завтра я буду ждать вашего ответа, — нарушил молчание голос мужчины в очках. Старик вздрогнул, ничего не ответил и, бросив взгляд на юношу, встал и медленно вышел из комнаты.
Придя домой, старик рассказал жене о больном музыканте.
— Бедный мальчик, почему судьба так ожесточилась против него? — вздохнула она.
— Его можно еще спасти, и только я смогу это сделать.
— Ты? — удивилась жена. — Ты не врач и не чудотворец.
— Я могу его спасти.
— Ах, дорогой, если бы можно было исцелять людей только добрыми порывами души...…
— Этот юноша будет спасен, ес
ли я ему отдам.., отдам.., свою жизнь.
— Отдать твою жизнь? Что это значит? Не ослышалась ли я?
— Завтра я отдам ему всю свою кровь, всю, что течет в моих старческих жилах.
— Ты с ума сошел? Кто тебе этот юноша? — возмутилась жена.
— Человек, которого я ждал всю жизнь, — ответил старик.
Жена бросила на него вопрошающий взгляд и пожала плечами, принимая слова мужа за выражение старческого чудачества.
— Я полюбил этого юношу, между прочим, он чем-то похож на того, рано умершего молодого художника, о котором я тебе рассказывал. Он — необыкновенный юноша. Такие, как он не должны рано уходить из жизни. И он мне стал дорогим и близким именно тогда, когда попросил… мою жизнь. Я взглянул в его глаза, и они меня поразили. Не знаю, что со мной произошло, но внезапно я понял, что прожил свою долгую жизнь именно для этого случая.
— Я не узнаю тебя, мой друг. Не кажется ли тебе, что на такой поступок скорее должен претендовать его собственный отец.
— У него нет отца. Он не помнит его. Его отец утонул, пытаясь спасти старика. Они оба погибли. Об этом мне рассказала его мать по дороге к нему.
— Как это все понять, что с тобой происходит? Ты подумал обо мне? Какое горе ты мне причинишь? — жена старика заплакала. — Твой эгоизм меня поражает. Что я буду делать без тебя? Я не переживу этого.
Старик ничего не ответил, откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и погрузился в мысли. Он подумал о своем сыне, которого не видел очень давно. Его образ часто возникал перед ним, как мираж, который с приближением исчезает, не позволяя на расстоянии, отделяемой годами долгой разлуки, узреть и прочувствовать родные черты и проникнуться трепетом напряженности отцовских чувств...…Старик недавно обнаружил, что в разговорах с женой и в своих думах о нем, он стал нарекаться безымянно — "сын".
Утром следующего дня старик, как обычно, подошел к своим рыбкам и стал их кормить. Рыбки выхватывали корм друг у друга; старик долго смотрел на эту суету, иллюстрирующую, каждый раз, в этой прозрачной замкнутости миниатюрного мирка, достоверность извечного закона борьбы за существование. Накормив их, он оделся и вышел из дому. Он направился к больному юноше. Медленно и сосредоточенно поднимался он по ступенькам лестницы, и неожиданно поймал себя на том, что сейчас ни о чем не думает и не размышляет...…
Ступеньки приближали старика к великому свершению в его жизни... Дверь в комнату юноши была открыта. Старик переступил порог и остановился, — перед ним в издевке всевластья вызывающе осклаблялась судьба — тело юноши покоилось под натянутой простыней. "Он умер на рассвете", — тихо сказал мужчина в очках. "Перед этим он поднялся с постели, подошел, едва держась на ногах, к фортепиано и стал играть. Он сыграл последнюю часть своей сонаты. Затем закрыл крышку инструмента, встал и вернулся в свою постель. Он с умиротворенной улыбкой опустил голову на подушку и закрыл глаза. Перед последним вздохом он прошептал какую-то короткую фразу, в которой я смог разобрать только слово "бессмертие". К сожалению, я не понял, что он хотел сказать"...…
Старик подошел к кровати, протянул руку, желая открыть лицо юноши, но его рука остановилась на мгновение в воздухе и медленно опустилась. Не сказав ни слова, он вышел из комнаты.
Спускающиеся ступени лестницы медленно отдаляли его от места, где лежал юноша; он возвращался домой, к своему мягкому и глубокому креслу с потертыми подлокотниками, к немой суете рыбок, к датам на могильных плитах, к разговорам с женой, к думам и воспоминаниям о сыне и к мерному тиканью стенных часов, ни разу не остановившихся за четверть века.
