Поистине, я должен был взлететь
на самую высь, чтобы вновь обрести
источник радости.
Ф. Ницше
Чем выше ты растешь, тем ты
страстнее хочешь
Достигнуть до небес с их солнцем
и луной.
Ш. Бодлер
Среди невысоких холмов, покрытых густыми кустарникам и папоротниками, в долине небольшой реки, стояла одинокая секвойя. Рядом с ней все остальные деревья еще больше оттеняли величавое превосходство устремившегося ввысь дерева — этого Атланта, подпирающего небо.
Секвойя стояла на этом месте уже давно, многие сотни лет. Вокруг нее менялась жизнь, преображалась земля... Появившиеся когда-то побеги деревьев, становились на ее глазах поджарыми юнцами, а, повзрослев, обзаводились значительной кроной, затем к ним медленно и исподволь подкрадывалась старость, и они умирали. На их место приходили другие... Чуть поодаль, у подножья холма статные и ладно скроенные кипарисы с приходом солнца грациозно раскланивались с секвойей, затем перешептывались с изящными пальмами, а когда со стороны океана их навещал теплый и ласковый бриз, то они все приветливо махали ему своими ветвями, радуясь встрече с этим солоноватым гулякой и ветрогоном... А секвойя, забыв свой возраст, все выше и выше тянулась к небу...…
Однажды мимо нее пролетал орел. Сделав медленно круг, он тяжело опустился на ее ветвь, чтобы отдышаться. Это был старый орел; сложив усталые крылья, он открыл клюв и глубоко дышал.
Поприветствовав ее, орел сказал:
—Устал я, секвойя. Раньше, бывало, весь день парил в небе. А сейчас боюсь высоко взлетать.
— Я помню, орел, как ты раньше взмывал высоко в небо. Я когда-то знала твоего деда и отца. К старости они, как и ты, боялись высоко подниматься и часто отдыхали на моих ветвях.
— Да, старость для нас, орлов, особенно мучительна, потому что к концу жизни начинаешь страшиться того, ради чего жил — высоты. Ты, наверно, не поймешь меня, секвойя, — вздохнул орел, — тебе еще далеко до старости. Мой отец говорил мне, что ты бессмертна.
— Славный был орел, твой отец, я помню его, он был грозой этой долины. Но он ошибался, я не бессмертна. Я тоже когда-нибудь умру, но не знаю, сколько еще мне положено жить.
— Мой отец был самым мудрым из птиц, — гордо произнес орел. — Многое он перевидал на своем веку.
— За такой короткий срок жизни? — усмехнулась секвойя.
Ее слова обидели орла.
— Ты, секвойя, самое великое дерево на земле, ты живешь больше всех, ты еще увидишь моих далеких потомков, но я не хотел бы иметь твою судьбу, потому что ты обречена стоять всю свою жизнь на этом месте.
— Да, мое место здесь, я довольна уготованной мне судьбой — молвила секвойя. — Я глубоко ухожу своими корнями в лоно земли, чтобы подняться выше всех деревьев. Каждое утро я раньше всех вижу восход солнца и радуюсь ему, а ночью, когда ты спишь, и все вокруг погружается в царство Морфея, я одна, с высоты моего величия могу любоваться мерцающим надо мной небосводом. Ты видел, как звездится ночью небо над головой? Как много тайн сокрыто в этом танце звезд?! А сколько их гнездится в меняющемся лунном лике?!
— Послушай, секвойя, когда я взмываю ввысь и парю в вышине, расправив крылья, то в эти трепетные мгновения моего венчания с поднебесьем я становлюсь всемогущим властелином пространства, и тогда там, на земле, сверху все представляется мизерным и мимолетным.
— Однако, ты все же вынужден спускаться на эту землю, презираемую тобой с высоты полета. И тогда, гордая птица, ты становишься такой же маленькой пылинкой на земле, какой кажешься, впрочем, и на небе, — ответила секвойя. — А разве ты видишь небо? Твой взор во время полета всегда устремлен вниз, к земле. Ты не можешь упиваться радостью созерцания самого солнца, не рискуя при этом ослепнуть на всю жизнь.
— Восторженность твоей души, секвойя, — это дитя твоей наивности, — ответил орел. — Ты не ведаешь своего несчастья — быть вечно прикованной к одному и тому же месту, указанному тебе перстом случайности, — разве ты сама выбрала эту судьбу? Что можешь ты, стоя на одном месте, увидеть дальше того горизонта, который предначертан для тебя раз и навсегда? Ты никогда не сможешь увидеть, какой мир скрыт от тебя вот за этой горой, которая всегда будет выше тебя? Ты, великое дерево, вправе гордиться только тем, что ты видишь дальше и больше, чем вот эти невысокие деревья рядом с тобой. Однако, секвойя, в твоем неведении есть и большое преимущество.
— Какое преимущество?
— Твое преимущество в том, что, стоя на одном месте, ты не познаешь никогда горечи того разочарования, которое испытываю я, — как бы высоко я ни летал, куда бы ни стремился, — передо мной всегда смыкается небо и земля, очерчивая горизонт видимого мира. О могучая секвойя, как, должно быть, ты счастлива, что не познала всю суетность и призрачность стремления и непреоборимого желания преодолеть этот вечный предел. И я боюсь, когда подойдет время умирать, и у порога небытия меня будет ждать тягостное расставание с этим миром, и когда смерть безжалостно вырвет у меня из рук чашу жизни, к которой я жадно припал, то я уйду тогда с мучительной неутолимостью жажды, иссушившей ум и сердце.
— Я не знаю, когда придет мой черед и наступит конец, — сказала секвойя. — Послушай, орел, когда-то в этих краях жил кипарис. Однажды он узнал, что на земле существует смерть и когда-нибудь она придет за ним. Кипарис, естественно, не знал, когда именно наступит время умирать, но с того дня жизнь для него потеряла всякую радость. Он плакал, когда заходило солнце, и на землю опускалась ночь, — кипарис никак не мог смириться с тем, что каждый пройденный день являлся очередным шагом, укорачивающим его путь к концу. Шли дни, месяцы, годы... Так он и прожил, оплакивая, свою жизнь, свое прошлое и настоящее. И вот перед смертью, неожиданно для всех, он радостно приветствовал восход солнца, восход своего последнего дня. Кипарис вдруг осознал, что смерть, приближения которой он так страшился, есть сама жизнь, ибо жизнь всегда включает в себя смерть — смерть детства, юности, зрелости и, наконец, старости. Он понял, что каждый день жизни, дарованной игрой случайности нашего появления на свет, должен быть отмечен благодарением за то, что в этой игре выбор пал именно на нас; что каждый прожитый день — это бусинка, нанизанная на нить ожерелья судьбы; у одних это ожерелье длиннее, у других короче, да и бусинки у всех разные. Осознав это, кипарис достойно и умиротворенно покинул этот мир.
Секвойя замокла... Молчание прервал задумчивый голос орла:
— Я умру, как только мои крылья устанут меня поднимать в небо.
— Ты умрешь тогда, когда придет твое время, — ответила секвойя.
— Когда оно придет, я буду согбенным стариком, прикованным к земле и тоскующим по небу. Прощай, великое дерево, благодарю тебя, я отдохнул на твоих ветвях.
Орел взмахнул крыльями, вытянул шею и тяжело поднялся в воздух. Секвойя помахала ему ветвями, ей стало грустно без орла. А он все поднимался и поднимался ввысь, будто какая-то невидимая сила несла его к небу... На эту высоту взмывали только молодые орлы, резвящиеся в поднебесье с юными орлицами. Но старый орел поднимался все выше и выше, — ни одна птица еще не оказывалась на такой высоте... Секвойя не отрывала взгляда от него. Свободно и царственно разметнув крылья, орел стал парить высоко в небе. Он долго парил, совершая большие круги над землей, и секвойя поняла, что орел исполняет свой ритуальный победный танец, — так танцуют вожаки после победы над соперником... Вдруг орел сложил крылья, замер и, повернувшись к солнцу, устремился вниз...…Секвойю охватило беспокойство, она тревожно всплеснула ветвями, словно стремясь остановить его. Но старый орел, спрятав свои могучие крылья и в последний раз бросив сверкающий взор солнцу, понесся стрелою вниз к земле, к холмам, покрытым кустарниками и папоротниками...…
Секвойя поняла, что видит старого орла в последний раз, и успела поймать прощальный взгляд гордой птицы.
