Остров

(От обнародователя записок неизвестного) Нижеследующие записки попали ко мне во время одного далекого путешествия, в результате случайной встречи со старым моряком в таверне маленького портового города.Такими случайными встречами устланы пути-дороги любого путешественника. Передав мне блокнот в кожаном переплете, мой моряк сообщил, что нашел его в гроте одного безлюдного островка в океане и не преминул отметить, что содержание этих записок показалось ему "каким-то необычным, странным и даже загадочным". Став, волею случая, душеприказчиком неизвестного мне автора этих записок, я решился, наконец, после некоторых колебаний и раздумий, обнародовать их без всяких изменений, дополнений или сокращений в тексте, чтобы не нарушить первозданность замысла и душевного ландшафта их автора. Лишь в некоторых случаях я вынужден был вклиниться в записки с незначительными комментариями, о целесообразности и необходимости которых, вероятно, сделает вывод сам читатель. Кроме того, я позволил себе предпослать запискам эпиграф, пришедший мне на память во время чтения этого загадочного дневника.

Земная твердь...…Пальцы ощущают щербатую поверхность камня. Где я?.. Чувствую боль во всем теле. В небытии нет боли — живой. Рядом — океанский прибой, пьяный разгул волн. В лицо летит мокрая пыль. Волны добивают, вихрясь промеж скал, останки моей яхты...… Самым ценным для меня приобретением в моем погибшем судне оказался блокнот в кожаном переплете, ставший моим единственным духовником в исповедальне моего одиночества...… Вскоре я понял, что нахожусь на безлюдном острове, затерявшимся в безбрежном вместилище океана. С трудом верится, что в наш век еще могли сохраниться какие-то нетронутые лоскуты первозданного одеяния природы. Похоже, что этот остров никогда не знал людей, ибо человек всегда и везде оставляет какой-то след. Меня поразил колорит пейзажа, этот дикий, девственный мир причудливых красок и форм...… Плоский, полуовальный камень — мой стол. Рядом — мое жилище, построенное из кусков искореженной обшивки яхты. В руке у меня птичье перо; чернильница — скорлупа кокосового ореха, а чернила — смесь золы с кокосовым молоком..… Автор этих записок, набросав довольно скупо эскизы своего островного быта, даже не упоминает о том, каким образом он добыл себе огонь, без которого, естественно, он не мог обходиться.

Сменяющиеся дни и ночи, недели и месяцы нанизываются ожерельем на бесконечную нить моего одиночества... Однажды утром, потроша рыбу на берегу океана, я вдруг услышал какой-то отдаленный рокот, очень знакомый, но непривычно-странный в царстве звуков моего острова. Звук этот нарастал, приближаясь. Бросив рыбу, я вскочил и побежал на вершину высокого холма, откуда увидел самолет, пролетающий высоко над островом. Я кричал изо всех сил, размахивая руками и подпрыгивая на месте, будто хотел дотянуться до него, сознавая при этом всю тщетность и смехотворность моих криков и движений. Гул затих, самолет, превратившись в точку, исчез за горизонтом. Он исчез, чтобы родить во мне порыв. Несколько дней подряд, я работал самозабвенно, от зари до захода солнца, работал, не зная отдыха, подбирая и перенося большие белые валуны с берега на открытую поляну, окруженную деревьями. Я хлестал по своим утомленным мускулам кнутом одержимости замысла, который должен был осуществить до появления следующего самолета. Я валился с ног, пот застилал мне глаза, ноги дрожали от напряжения, — вот он свободный труд, порожденный зыбкой и призрачной надеждой на освобождение из островного плена. Положив, наконец, последний камень и немного отдохнув, я медленно и тяжело вскарабкался, расцарапав себе руки, на высокое дерево, рядом с поляной, и бросил взгляд вниз: на зеленом ковре поляны, огромные буквы, составленные из белых камней, воплотили мою надежду: СПАСИТЕ МЕНЯ! Слова моего каменного крика о помощи... Но самолеты днем уже не пролетали над моим островом...…

Время перелистывает с очерствелым равнодушием и жестоким постоянством страницы моих дней, недель и месяцев, а я жду этого спасения, вслушиваясь в небо, отвечающее мне своим молчаливым высокомерием, жду, вглядываясь долго в просторы океана, женив свое ожидание на надежде спасения...…И вот однажды ночью я услышал столь ожидаемый звук, и он появился — самолет. Я выскочил из моей хижины в ночь. Пересекая звездную россыпь ночного небосвода, высоко над океаном проносился мигающий огонек самолета. Я стоял лицом к небу и, немотствуя, провожал его со слезами на глазах; звездное небо безучастно взирало сверху на меня; мигающая точка растворилась во мраке. Снова мой остров укутался в тишину, океан погрузился в сон...…Воздух замер, затаив дыхание... Вязкое безмолвие ночи вливалось в мои ушные раковины, и я слышал только биение моего сердца... Ночь в молитвенном молчании созерцала свое непроницаемое таинство... Звездный оркестр, расположившись на небосводе, беззвучно исполнял оду вселенской вечности тьмы... Луна внимала гармонии тишины моего острова, молчанию уснувшего океана и безмолвию моего немого плача...… Прошли недели, луна спрятала свой лик, и ночью исчезли тени на острове...…Когда я отхожу от своего костра вглубь острова, я окунаюсь в плотный мрак, завораживающий сетчатку моих глаз и выманивающий зрачки в свою глубинную непроглядность...…

Я вхожу в свою хижину, закрываю глаза и жду... Я живу потому, что жду. Ждать — значит верить. Если потеряю веру, перестану ждать, а если перестану ждать, я превращусь в камень, вот в тот большой валун, принимающий на себя удары океанских волн...… Я, наверно, спал, потому что меня разбудили чьи-то голоса и смех. Меня кто-то окликает, я поворачиваюсь и вижу отца рядом с матерью на большом диване. Подхожу и сажусь рядом с ними. Отец поворачивается ко мне и говорит: "Как ты вырос и окреп, сын мой, я помню, когда тебе было два года, ты выходил каждое утро на лужайку нашего дома, подходил к нашему большому сенбернару, лежащему у моих ног, когда я читал газету, сидя в плетеном кресле. Подойдя к собаке, ты непременно хватал ее за хвост и тянул к себе. Сенбернар продолжал невозмутимо лежать у моих ног, не подавая виду, что твое баловство и столь неучтивое отношение ему вовсе не по душе. Пес был умен, он знал, что ты любимец семьи и на тебя сердиться не положено. И, как только он замечал тебя, подбегающего к нему, садился и, чтобы не искушать тебя, прятал свой хвост. Ты подходил, осматривал его, обходя вокруг, и, не обнаружив хвоста, бесцеремонно упирался в его грудь и пытался сдвинуть сенбернара со своего места. Бесхвостый пес, однако, тебя уже не привлекал, и ты разочарованно отходил от него". Я удивленно смотрел на своего отца, пытаясь вспомнить этого пса...…

Я уже перестал делать насечки, отсчитывающие мои дни островного одиночества. Время само делает зарубки во мне, в моем сердце. Робинзон на своем острове тщательно фиксировал каждый свой день. Был ли Робинзон одинок в безлюдной замкнутости, куда его поместила судьба? Думаю, что он не был одинок. С ним сначала находилось самое близкое ему существо — собака. Для Робинзона эта собака была не только защитником и другом, — для него это четвероногое существо в этом замкнутом мире безлюдья превратилось в нечто значительное и спасительное, и потому он, по-видимому, бессознательно, наделил его душой, своей человеческой душой. В робинзоновском мире это были не хозяин и собака, а две души, связанные одной и той же нитью одиночества и выживания. Но время — этот незаметно подкрадывающийся и неуловимый убийца, настигло его друга, — собака умерла, и это была величайшая утрата для Робинзона, ибо вместе со своей любимой собакой он похоронил часть своей души. Некоторое время спустя на острове рядом с ним оказался дикарь Пятница. Между этими двумя людьми, естественно, возникли иные отношения, в которых должна была неизбежно проглядываться незримая пропасть между дикарем и Робинзоном, вследствие чего, ему необходимо было цивилизовать этого дикаря и сделать из него того человека, в ком он нуждался в своем островном царстве, а именно — преданного раба. Вместе с тем, в условиях изоляции, этот юный дикарь, должен был, видимо, выполнять и другую, более специфическую роль, — заменить Робинзону то существо, в котором он, естественно, больше всего нуждался в своем островном мужском одиночестве. Английский писатель понимал, что между этими двумя людьми должны были сложиться не только отношения господина и раба, но, по всей вероятности, могла возникнуть также и интимная связь двух партнеров. При этом Робинзон, выступая здесь в иной роли, должен был видеть в Пятнице уже не раба, а близкого друга. Создатель этих двух персонажей, живя в стране со строго протестантскими нравами, не мог, безусловно, коснуться в своей книге этой стороны их взаимоотношений. Однако немало людей в ту эпоху, вероятно, умели читать между строк...…

Пожизненный островной плен... Когда я думаю о своем освобождении из этого заключения, оно мне представляется в образе людей. Мне иногда кажется, что я слышу их голоса, будто они рядом...… Солнце, не спеша, покидало небо, я сидел под пальмой на берегу и в ожидании заката долго считал набегающие к моим ногам волны. Погрузившись в свой подсчет, я вдруг остановился, — кто-то шепнул мне: "Забудь людей". Я резко повернулся в сторону этого голоса — никого. Я сбился со счета и начал сначала, считал долго и сосредоточенно. "Забудь, забудь о них", — услышал я снова тихий, умиротворенный голос. — Кто это? — спросил я, оглядываясь вокруг. — Это неважно. Забудь людей, забудь прошлое, утопи его в океане и ты получишь то, к чему стремишься, — произнес голос. — Кто ты? К чему же я стремлюсь здесь? — спросил я. — Ты начертил границу острова в своей душе и стремишься вырваться за ее пределы, — ответил он мне. — Да, конечно, я хочу, хочу вырваться отсюда на землю людей, потому что для меня свобода там, где есть люди, — сказал я. — Но там не только свобода, ты же это знаешь, там есть также рабство, одиночество и много зла.

— К чему эти рассуждения здесь, на этом диком острове? Оставь меня в покое, я жду заката, хочу проститься с солнцем, а пока считаю волны, — это помогает мне не думать ни о чем. Я уже подсчитал, сколько шагов от моей хижины до вершины самого высокого холма, сколько деревьев окружают поляну, какова, приблизительно, площадь острова и сколько камней я выложил на поляне. Теперь я понимаю, почему математика родилась раньше всех наук. — Ты хочешь проститься с солнцем? — спросил он. — Да, тебя это удивляет? На моем острове — это самое захватывающее зрелище, на котором всегда присутствует один и тот же зритель. — Это ты? — Да, это — я. Этот потрясающий спектакль, разыгрываемый природой, всегда насыщен ностальгической романтикой. Наступило молчание. Солнце стало приближаться к горизонту.

— Забудь их, — вдруг опять я услышал этот голос, — люди — это твоя память; эти воспоминания порабощают тебя, приносят тебе страдания, забудь их и ты почувствуешь, если не свободу, то хотя бы облегчение, ибо, стегая свою душу плетью воспоминаний, ты страдаешь, став пленником своей памяти. Вступи в единоборство с памятью, с этим гнездилищем умирающих птиц, сотри следы воспоминаний, как эти волны стирают, слизывая, следы твоих ног на песке, и ты обретешь умиротворенность. Спроси себя, разве ты жаждешь свободы, (этим словом, должен тебе сказать, люди часто пользуются даже не понимая его истинного значения), ведь твоя цель — покинуть этот остров и вернуться к людям, не так ли? Послушай, оглянись вокруг, слепец, посмотри, как божественно красива земля. Ты — человек, дитя тьмы, которому предназначено видеть; мы все вышли из вечной и бесконечной тьмы. — О, я ненавижу тьму, ненавижу ночь, — ответил я.

— Скажи мне, есть ли что-нибудь такое же вечное, как тьма — она вселяет страх своей бездонностью и тайной непознаваемости. А свет — это временная радость, он всегда предполагает существование какого-либо источника, будь то солнце, звезды или огонь, а любой источник света, как известно, не может быть вечным и бесконечным. Все возникло в утробе тьмы — праматери вселенной, — человек зачинается во тьме утробы матери и умирает, уходя в вечную тьму. Из мрака человеческого сознания рождается, сверкая как молния, мысль. — Почему ты говоришь мне об этом? Что мне до твоих призрачных рассуждений?

— Ты тоже находишься во тьме, — молвил голос. — Ты заблудился в ней; выйди из темного лабиринта своей души, нить Ариадны ты найдешь здесь, рядом с тобой, вот, скажем, в этих нитях паутины, которые золотятся под лучами солнца. Ты задумывался хотя бы на мгновение над тем, какая великолепная гармония заключена в геометрии линий этой паутины? Зачем пауку эта гармония? Только лишь для того, чтобы поймать в сети назойливую муху или навязчивого комара? Посмотри на эту лазоревокрылую бабочку, представь себе биение жизни в ее крохотном тельце, ведь ей суждено мало жить, но много летать. Послушай, как шепчет эта пальма своими ветвями-опахалами, не разговаривает ли она с ласкающим ее морским бризом? Кто научил паука этой геометрии? Посмотри на этот большой камень, о который разбиваются волны океана. Почему этот камень здесь, на этом Богом забытом острове, а не где-нибудь на Лазурном берегу? Ему предназначено быть именно здесь, чтобы принимать сокрушительные удары волн. Виноват ли он в своей судьбе? Глядя, с какой яростью и беспощадностью океан обрушивает на него волны, появляется ли у тебя чувство сострадания к нему? Знай, что в вечном противостоянии этого огромного камня и океанских волн нет ни капли жестокости, но нет и сострадания; когда океан, устав от собственной ярости, умиротворяется и начинает ласкать этот камень — и в этом нет ни лжи, ни лицемерия. Вживись в природу, и ты многое поймешь. Одиночество в природе — это твое великое очищение; твои глаза умыты восходом и закатом солнца, глубиной неба, и беспредельностью океана; твой слух напоен шелестом листьев, шепотом легкого бриза, шорохом прибрежного песка. Разве не пробуждают они в тебе желание созерцать пейзаж собственной души?

— Ты мне задал вопросы, на которые я не смогу ответить. — Мне не нужны твои ответы. Человек всегда должен задавать себе больше вопросов, чем он может на них ответить, иначе остановится движение мысли, — ответил голос. — Оставь меня в покое! Меня вовсе не интересует строение паутины или судьба этого камня. Ты ведешь со мной этот разговор, вероятно, для того, чтобы не позволить моему серому веществу зачахнуть и иссушиться. Уйди прочь! Изнуренные ностальгией клетки моего мозга сейчас жаждут лишь одного — вырваться отсюда на свободу, увидеть людей, разговаривать с ними. — Должен тебе сказать, что человек — это существо заблуждающееся, он извечно находится в поисках выхода из сооруженного им самим лабиринта, названного свободой. Этот лабиринт в каждом из нас, но мало кто находит выход из него. Одни ищут свободу в Боге, другие — в истине, третьи — в богатстве или во власти. — Да, я согласен с тобой, свобода — это поиск выхода из лабиринта собственной души. Если бы человек не искал и не стремился бы выйти из этого, как ты говоришь, сооруженного им самим лабиринта, то он, наверно, остался бы вечным рабом. — Красиво звучит, но вся твоя возня на этом острове и все твои рассуждения — это суета избалованного цивилизацией человека. Ты ведь, наверно, знаешь, что человек, может быть свободным.., вернее, может чувствовать себя свободным и в полном одиночестве.

— Ты хочешь утешить меня? — Послушай, уже изначально, еще с древнейших времен, человек был болен свободой. Это — врожденная и неизлечимая болезнь, разъедающая его душу и ум; этой болезнью он страдает со дня своего появления на свет, ибо, родившись, он уже лишен права выбора — выбора родителей, цвета кожи, национальности и родины. Все уже предрешено, когда он еще находится в чреве своей матери, и эта предопределенность будет управлять его свободой выбора, его судьбой. Он обречен быть таким, каким произвели его на свет, нравится ему это или нет. И человеку суждено, так или иначе, либо жить в согласии с этой предопределенностью, либо бороться с ней, но и в том и в другом случях ему приходится искать самого себя. Это — драма человеческого бытия, и в ней каждому человеку определена своя роль. Ты размышлял о Робинзоне и Пятнице, так благодари Бога, что ты родился Робинзоном, а не дикарем и рабом. Разве тебя не утешает мысль о том, что ты можешь размышлять о свободе или бессмертии?

— Но, мне ли думать о бессмертии, когда передо мной стоит вопрос выживания. Что мне до этих разговоров, не кажется ли тебе, что в этой, как ты выразился, гармонии геометрии паутины, больше философии, чем во всех твоих рассуждениях? Бессмертие, о котором ты только что говорил, — это удел только избранных людей, а не таких, как я — жалкой песчинки, затерявшейся в этом мире. Ты посмотри, — мириады мелких и мельчайших песчинок приносит и уносит океан. Так и миллионы людей приходят в этот мир и уходят, и от них не остается никакого следа. Бессмертие уготовано только тем, кому предопределено судьбой оставить свой неизгладимый след, память о себе в этом подлунном мире. И не всем это дано, одни, уходя в мир иной, продолжают жить в памяти всего человечества, и их души обретают бессмертие в делах и творениях, совершенных ими при жизни, другие обретают бессмертие в памяти какого-нибудь одного народа или племени, но остальные миллионы и миллионы людей, как эти песчинки, приходят в этот мир, чтобы затем бесследно исчезнуть в недрах небытия, и для них закрыты навсегда врата храма бессмертия. Тут я услышал звук, заставивший меня вздрогнуть — гул пролетающего над островом самолета. Но я не поднялся с места... …

Здесь неожиданно прерывается предложение, — я обнаружил отсутствие нескольких страниц, вырванных из блокнота. Склонен думать, что мой моряк, подаривший мне эти записки, иногда прикладывался к материальному содержимому блокнота, по-видимому, с чисто утилитарными намерениями. Не буду строить догадок о судьбе вырванных им страниц, ибо, покинув нутро этого блокнота, они, очевидно, пережили определенную метаморфозу, превратившую их в обыкновенные клочки бумаги, использованные для целой гаммы моряцких нужд. Но, мой моряк, к счастью, прибегал к такому способу самообеспечения бумагой, очевидно, довольно редко, в чем я ему искренне признателен, так как сохранившиеся ниже записи позволят читателю ознакомиться с некоторыми любопытными эпизодами, описанными нашим неизвестным автором. И снова ночь, затаив дыхание, затопила мой остров, мою хижину. Я смыкаю тяжелые веки и вдыхаю в себя мрак моей обители. И закрыв глаза, я растворяюсь в ночи...…

В мой дом входит она, подходит к зашторенному окну и резким движением открывает его; дневной свет заливает ее с ног до головы. "Здравствуй, любимая, — говорю я ей, — я узнал тебя, ведь мы никогда не расставались надолго". "Добрый день, любимый, моя душа и тело истосковались по тебе, подойди ко мне, поцелуй меня". Какое блаженство — это трепетно-робкое прикосновение истосковавшихся губ и ладоней, вкрадчивость истомы влечения двух сердец. Ее молодое тело дышит запахом свежеумытой летним дождем лесной поляны, я тянусь к ней и говорю: "Посмотри на меня, поверни ко мне свое лицо, дай мне твои глаза и губы, и я сочиню тебе сонет о нашей любви..."…Она поворачивает ко мне лицо, и моя рука застывает на ее нагом теле. Что это? Глаза мои костенеют, тело пронизывается спазмом ужаса, я вскрикиваю и отталкиваю с моего ложа тело этой женщины, с воплем отскакиваю, а она, вскинув голову, хохочет зловеще зияющим беззубым ртом старухи, и я отталкиваю ее от себя, — прочь от меня, прочь. Высохшее, горбатое тело старухи медленно сползает и падает вниз, а там — пропасть, мрачная, глубокая пропасть, но я почему-то пытаюсь поймать ее, спасти ее, но не могу, она летит вниз, продолжая смеяться...…Что со мной? Кто эта отвратительная старуха? Где моя возлюбленная? Где все те очаровательные женщины, которых я любил? Почему никто из них не приходит ко мне? Я пытаюсь вспомнить их, но они все кажутся безликими, и я не узнаю их. Неужели в моей памяти не осталось места для женщин? Время и одиночество может убить молодость, но не воспоминания о молодости...…

Океан взбесился от капризов при роды; поднимается буря, и она будет продолжаться несколько дней. Я укрылся в своей хижине, — запасся вяленой рыбой, фруктами, наполнил изготовленный мной глиняный чан водой из родника. Сидя внутри своего убежища, я вслушиваюсь в жуткое завывание ветра и в разнузданную какофонию неба, без устали низвергающего гром и молнии, будто в ярости оно изрыгает на мой остров проклятия. С каждым ударом, посылаемым небом на землю, мое тело пружинится, как улитка от острого прикосновения, пронизываясь напряженным погружением в укрытие самого себя...…

Буря утихла. Было уже жарко, когда я вышел из моей хижины. С океана дул легкий бриз. Я решил собрать немного фруктов и направился вглубь острова. Проходя мимо одного кряжистого дерева с низкими ветвями, я заметил большую паутину между стволом и толстой веткой. "А ведь эта паутина, действительно, — чудо гармонии линий", — вспомнил я слова голоса, недавно разговаривающего со мной. Эта паутина — воистину шедевр инженерной мысли, ведь это воздушное сооружение может выдержать вес в десятки раз тяжелее самого паука. Тут я увидел его, — величиной с грецкий орех, с желто-зеленым брюшком, паук устроился в самом углу и не пошевелился даже тогда, когда я, протянув руку, коснулся пальцами паутины. И в это время надо мной стала кружить с веселым жужжанием, как крошечный вертолет, пчела и, очевидно, желая пролететь между ветвями, она неожиданно задела ниточку паучьего кружева. Пчела, по-видимому, отяжелев после утреннего сбора нектара цветов, не смогла рассчитать свои силы для маневров в воздухе и угодила в паучий капкан. Она, очевидно, не сразу сообразила, что с ней произошло, и замерла, соображая несколько секунд, что ей делать в данной ситуации. Решение, безусловно, должно было быть одно единственное — как можно быстрее выбраться из этой западни. И вот она, пустив в ход крылышки, дернулась и даже взлетела, однако ее задние ножки окончательно запутались в клейких нитях паучьей сети. Пчела, казалось, осознала всю серьезность своего положения; однако ее стремление вырваться на свободу не стало подавляться чувством неотвратимости близкой смерти, и тогда она, на этот раз, запустив на полную мощность мотор своих крылышек, взметнула в воздух и потянула за собой прилипшие к ее ножкам нити паутины; от каждой ее попытки взлететь и выбраться на свободу вся паутина содрогалась, и пчела все больше запутывалась в коварных сетях паучьего царства. А в это время повелитель этого царства, разбуженный надоедливым жужжанием и суматошной борьбой пчелы за свое освобождение, наблюдал с надменным любопытством за тщетными попытками своей обреченной жертвы, ибо паук был абсолютно уверен, что любое насекомое, попав однажды в его сети, тут же подписывает себе смертный приговор, который неминуемо приводится им в исполнение: в его царстве не существовало ни отмены приговора, ни пощады. Паук, наверно, единственный в природе хищник, которому не приходится охотиться за добычей или преследовать ее, ибо добыча сама прилетает к нему и, оказавшись в оковах паутины, обреченно ждет своего палача, — этот великий геометр живет только за счет ошибок и просчетов своих будущих жертв. Тем временем, паук, окончательно проснувшись от раздражающего его жужжания и бесплодных попыток пчелы подняться в воздух, отчего вся его паутина раскачивалась, не мог уже со стороны наблюдать за тем, как очередная жертва не только не хочет смириться со своей трагической участью, но и пытается, даже перед лицом смерти, расшатать устои его царства. Он, наконец, двинулся с места и стал направляться к пчеле, которую ждала мучительная смерть — быть заживо высосанной пауком. Пчела перестала дергаться и ждала приближения своего палача. Она поняла, что ей уже никогда не придется летать, заигрывать и целоваться с цветами, собирать нектар, что она уже никогда не сможет увидеть свою семью, которая, впрочем, и не ждала ее. Паука, естественно, совершенно не волновал этот всплеск предсмертных эмоций пчелы, и он решил, как можно быстрее покончить с этой хлопотной посетительницей. Он приблизился вплотную к ней, и тут случилось что-то неожиданное и доселе невиданное, — пчела, собравшись с силами, снова зажужжала и, несмотря на абсолютно проигрышную и безнадежную ситуацию, в которой она оказалась, решила вступить с ним в бой. Паук на секунду остановился, как бы раздумывая, как прикончить пчелу, затем набросился на нее и обхватил ее мертвой хваткой. Пчела перестала жужжать. Все кончено. Но тут паук внезапно дернулся несколько раз и замер; по-видимому, он впился в пчелу, решив сразу устроить дневную трапезу. Однако он как-то странно растопырил свои мохнатые лапки и застыл в таком раскоряченном состоянии, а через несколько секунд произошло нечто удивительное — паук, оставаясь в этой каталептической позе, вдруг сорвался и свалился с паутины вниз, упав к моим ногам. Паутина была пуста. А где же пчела? Нагнувшись, я увидел на земле мертвого паука и прилипшую к его туловищу пчелу, которая все же успела перед смертью вонзить свое жало до основания в брюхо паука; пчела, умирая, убила своего палача. Это была ее великая победа. Формула закона джунглей — надо убивать, чтобы выжить, была посрамлена подвигом пчелы, которая смогла доказать, что можно убивать, чтобы достойно умереть.

Как-то раз я решил, как обычно, собрать крабов. Нас было четверо — солнце, океан, остров и я. Впитывая своими ступнями горячее дыхание песка, я шел по берегу, собирая приношения океана, и повернулся было, чтобы направиться к костру, горящему рядом с моей хижиной, как вдруг мой взгляд остановился на песке в нескольких метрах от меня. Я не мог поверить своим глазам, — там проступали следы человеческих ног, следы недавно ступавших по берегу босых ног. Я медленно пошел по этим следам, которые вели наверх, в гущу зелени, и терялись в зарослях; остановился и стал прислушиваться. Обычное многоголосье птиц... Я стал пробираться вглубь, ступая осторожно, чтобы не вспугнуть моего гостя. Кому принадлежат эти следы ног? На моем острове прячется человек?! Я искал его, обойдя весь остров вдоль и поперек. Кто это? Где он мог найти укрытие? Солнце уже повисло над горизонтом; уставший и голодный, утомленный поиском, с тревогой в душе я вышел на поляну и решил взобраться на самое высокое дерево рощи, окаймляющей поляну, — с его верхушки виден весь остров. На океанской глади вокруг острова — никаких следов кораблекрушения. И тут увидел на поляне что-то странное и загадочное, — выложенные мной белые камни, составлявшие слова "СПАСИТЕ МЕНЯ!", были сдвинуты с места, а некоторые разбросаны, — кто-то нарушил линейность букв и пытался разрушить их. Я понял, что это дело рук загадочного пришельца, прятавшегося от меня. Но зачем пришельцу понадобилось это? Зачем ему надо было разрушать аккуратно выложенные мною камни? Более чем странное занятие для проникшего на мой остров таинственного незнакомца. Почему он укрывается и не подает никаких признаков жизни? Где он мог так ловко спрятаться на этом маленьком острове? Может быть, он боится меня и ждет наступления ночи, чтобы выбраться из своего укрытия? Я почувствовал,что начинаю наполняться, с головы до пят, холодным потоком страха и тревоги, и боюсь встречи с ним, с этим загадочным гостем. Решив дождаться ночи, я укрылся в листве дерева и стал ждать его появления. Наступил период полнолуния, и при свете луны можно было с высоты заметить его. Стемнело...…Луна освещала деревья, кусты, поляну и выложенные на ней буквы. От вожделенного взгляда обнаженной луны мой остров стал стыдливо прикрываться тенями... Ни малейшего шума и движения... Никто так и не появился. Я спустился с дерева и медленно, с опаской, оглядываясь по сторонам и прислушиваясь, направился к моей хижине. Добравшись, разжег большой костер у порога и лег, закрыв утомленные глаза... Я ждал его...…

Вдруг в зарослях раздался треск ломаемых сучьев, я, резко подскочив, повернулся в сторону звука и содрогнулся от ужаса — из зарослей вышла огромная горилла; окинув вокруг себя свирепым, леденящим кровь, взглядом и не заметив меня, она пошла вразвалку, размахивая своими мощными, волосатыми ручищами. Она направлялась к поляне. Если эта обезьяна обнаружит меня, она станет хозяином острова. Я стряхнул с себя парализовавший меня ужас и стал осторожно следовать за ней, прячась за деревья. И тут вспомнил рассказы о необыкновенной силе и свирепости этих существ, об их неприязни к человеку. Мой взгляд упал на сломанный толстый сук с изогнутым концом: теперь я вооружен. Я должен уничтожить эту чудовищную обезьяну; или человек или зверь... Крадучись шел за ней, крепко сжимая в руке палку, ставшую для меня дубинкой; сильный удар может раздробить ей череп. Почувствовав необыкновенный прилив сил в моих мускулах, я шел за ней, бесшумно ступая, и расстояние между нами сокращалось. Горилла шла по тропинке, проложенной мною в зарослях; она продвигалась, изрыгая крики, которые наполняли воздух ужасом и страхом. Птицы в панике разлетались, взмывая над зарослями, и некоторых, не успевших спастись, она сбивала рукой — на тропе валялись мертвые птицы. Моя рука, наполнившись свинцовым гневом, крепко сжимала дубинку. Я приближался к ней, между мной и ее спиной, покрытой черной, взмокшей от пота, шерстью, оставалось несколько шагов; она, кажется, устала и замедлила шаг. Я осторожно приблизился к ней, занес дубинку и с размаху опустил ее на голову обезьяны. Раздался хруст, она остановилась, руки ее повисли; она медленно, как бы раздумывая, стала поворачиваться ко мне. Я ударил еще раз, но она не свалилась. Кровь хлестала из ее раздробленного черепа, заливая ее волосатое лицо и плечи, стекая по груди на землю. Обезьяна, качаясь, двинулась на меня, но, сделав шаг, остановилась, и, сверкнув из-под залитых кровью век человеческим взглядом, ее рот осклабился в немом смехе, и в ее предсмертном захлебе и агонизирующем хрипе вдруг услышал слова: "Ты не убьешь меня, человек". Ее тело рухнуло у моих ног. Я отшвырнул дубинку и стал пятиться назад, впившись оледенелыми от ужаса глазами в распростертое на земле мертвое тело гориллы. И тут с ней стало происходить что-то невообразимое: ее руки на моих глазах стали укорачиваться, с туловища и лица начала спадать шерсть. Я бросился бежать, но что-то меня заставило остановиться и повернуться назад, — на тропе вместо убитой мною чудовищной обезьяны лежал труп мужчины с открытыми, опрокинутыми к небу, мертвыми глазами. С диким воплем сорвался я с места и, не переставая кричать, убежал прочь...…Вскочив, я открыл глаза и понял, что меня разбудил мой собственный крик во сне...…

Несколько дней спустя я обнаружил новые следы человеческих ног на песчаной косе. Этот человек, очевидно, проходил здесь ночью. Следы снова вели к поляне. И опять я увидел там развороченные камни, сложенные мною в прежнем порядке еще вчера утром, — первое слово моего зова о помощи было разрушено таинственным пришельцем. Я снова, сложив камни, восстановил это слово...… Кто он, этот человек? На моем острове появилась загадка, загадка моего одиночества. Казалось, воздух над островом пропитался духом мистики... Я осмотрел весь остров, но опять никого не обнаружил. Когда стемнело, решил устроить засаду и снова поднялся на самое высокое дерево у поляны и спрятался в гуще его кроны. Поляна освещалась лунным светом. Полная луна любовалась сверху красотой моего острова, освещая сложенные в том же порядке буквы. Я провел в этом укрытии всю ночь в ожидании этого человека... С рассветом покинул свою засаду и направился в хижину. Тайна моего острова стала моей болезнью, она червоточила мой мозг, сковывала мое существо неизъяснимым, гнетущим душу, страхом...…

И вот, однажды ночью, о ночь, — хранилище великих тайн, темных пороков, гениальных озарений и непреоборимых страстей, в ту ночь я, наконец, обнаружил его, я поймал этого таинственного ниспровергателя моей надежды, воплощенной в этих каменных буквах, поймал на месте преступления, на той же поляне. Накануне я уснул рано, рядом с костром. Полная луна, мягкий бриз с океана, легкий шепот пальм убаюкали меня... Как долго я спал, не знаю. Вдруг я вскрикнул от острой боли в ноге и открыл глаза. Моя ушибленная о камень нога разбудила меня. Полная луна освещала поляну. Я не мог поверить увиденному... Что это? Как я сюда попал?.. Кто меня перенес сюда ночью? Как я оказался здесь?.. Оглянулся — я стоял на поляне среди освещенных луной разбросанных камней, один из которых лежал прямо у моей ушибленной ноги. Передо мной лежали развороченные слова моего каменного крика одиночества, моего зова в пустыне поднебесной безысходности среди просторов океана — "СПАСИТЕ МЕНЯ", — которые этим таинственным разрушителем были превращены в груду камней. И тут я понял, кто он, этот таинственный пришелец; я нашел, обнаружил и разоблачил его, этого, вторгшегося в мой мир одиночества, человека, разрушителя моей надежды на спасение. Я узнал, кто этот человек, и это потрясло меня, потому что им оказался не кто иной, как я сам...…

На этом записки прерываются, может быть, и кончаются. Последняя страница блокнота осталась чистой; наверно, автору записок либо больше нечего было сказать, либо эта чистая страница, безмолствуя, хранила нераскрытую тайну финала его судьбы.