Часть первая
I
Смерть Джона Миллса оказалась заурядным событием для жителей провинциального городка Барлонга. Исчезновение скромного аптекаря удивило разве только немногих его приятелей и знакомых.
Накануне уик-энда, Нэнси Миллс, приехав с работы домой, не застала мужа, как обычно, в кабинете. Джон в пятницу приходил домой раньше нее, садился за свой письменный стол и печатал на пишущей машинке. Вопреки ее настойчивым просьбам встречаться с друзьями, выезжать за город, устраивать вечеринки, он в выходные дни предпочитал, как она любила говорить, "запираться в своем любимом кабинете и уходить с головой в сочинительство". Но нередко, чтобы не огорчать жену, он соглашался, хотя и не очень охотно, проводить с ней свободное время так, как ей хотелось. Джон редко делился с ней своими творческими замыслами, которые, впрочем, и не особенно ее интересовали, однако он любил беседовать с ней на разные темы и, несмотря на то, что не разделял ее взглядов на многие вещи, не пытался заострять углы в этих разногласиях, и зачастую уступал ей в спорах, отдавая дань своеобразию ее "женского восприятия жизни".
Войдя в дом, Нэнси отнесла пакеты с покупками на кухню. Было жарко, она разделась и пошла в ванную; приняв душ, надев, как всегда, тонкий японский халат, стала расчесывать волосы перед большим зеркалом в спальне, затем направилась в кабинет мужа. Там его не было; вдруг ее внимание привлек его письменный стол, — машинка была убрана, а на том месте, где она обычно стояла, Нэнси заметила записку. Подойдя к столу, она прочитала следующее: "Дорогая Нэнси! Никогда я так трезво не мыслил, как сегодня. Отныне твоя жизнь полностью может измениться. Сейчас ты читаешь мою записку уже как вдова Джона Миллса. Я ухожу, прости меня. Не ищи ни в ком и ни в чем причину моего поступка, она во мне. Я позаботился о том, чтобы не обременить тебя расходами и хлопотами, обычно связанными с похоронами. Прошу только об одном — позаботиться о моих рукописях; в моем столе лежат машинописные страницы двух законченных романов (ты найдешь их в верхнем ящике справа), и двадцати моих лучших, на мой взгляд, новелл, которые находятся в левом ящике (все остальные рукописи я сжег). Искать меня не надо. Прощай и будь счастлива. Джон".
Они познакомились в книжном магазине, в отделе искусства. Сначала она подумала, что он художник или связан с искусством, и когда сказала ему об этом, он, улыбнувшись, ответил:
— Я никогда не держал кисти в руке, но, чтобы вас полностью не разочаровать, хотел бы пригласить вас в ближайшее кафе, где мы сможем продолжить наш разговор.
В кафе Нэнси узнала, что он работает в аптеке, всегда интересовался искусством и мечтает стать писателем. Тогда она сказала, что писателем рождаются, что сама мечтала быть художницей, но ничего из этого не получилось. Он ответил:
— Но я не говорю, что хочу стать крупным писателем, хотя каждый, кто берется за перо, в глубине души мечтает об этом. Мне кажется, что в искусстве, в литературе, как, впрочем, везде, существует иерархия величин.
— Что вы имеете в виду? — спросила она.
— Попытаюсь объяснить. Например, на небе рядом с гигантскими звездами, видимыми невооруженным глазом, соседствуют большие, средние, маленькие и совсем карликовые — их можно видеть только с помощью мощного телескопа, но они все же звезды. Так и в литературе, — есть великие писатели, гиганты, упирающиеся головой в небо, есть также крупные, затем идут середняки, ниже среднего и мелкие. И все они считаются писателями. Есть даже такие, чьи произведения умирают раньше своих создателей. Я думаю, что вы согласитесь со мной, если скажу, что сотни и тысячи людей сегодня пишут романы или пьесы и не претендуют попасть в когорту великих, они пишут, потому что им хочется писать.
Нэнси сказала, что не совсем согласна с этим, так как каждый из них в глубине души мечтает о славе, о лаврах.
— Разве вы сами не мечтаете о славе великого писателя? — спросила она.
Он ответил:
— Вряд ли я могу мечтать об этом, когда издатели бракуют мои новеллы и отказываются печатать их.
На следующий день пришел полицейский инспектор и сообщил, что в океане, в двух милях западнее Барлонга была обнаружена пустая надувная лодка; в ней, кроме недопитой бутылки виски и мотка веревки, ничего не было найдено. Предполагается, что самоубийца привязал к себе что-то тяжелое, прежде чем броситься в воду. Глубина там очень большая, и его тело вряд ли можно найти.
Нэнси показала инспектору записку Джона. Он внимательно прочел ее, затем спросил, почерк ли это ее мужа. Этот вопрос несколько удивил Нэнси, и она еще раз внимательно взглянула на записку.
— Да, сэр. Это рука Джона.
— Извините, миссис Миллс, мой следующий вопрос, в данной ситуации, может показаться вам не совсем уместным: у вас были проблемы в супружеских отношениях? — поинтересовался инспектор.
— Нет, не было.
— Исчезновение вашего мужа довольно загадочно и вроде ничем не мотивировано. Не замечали ли вы у него какие-то психические отклонения или депрессии?
— Нет, сэр, я ничего подобного не замечала. Он был вполне нормальный человек. Но этот поступок, безусловно, очень странный. Я, откровенно говоря, не понимаю и, наверно, никогда не пойму и не узнаю ни причин, ни мотивов этого самоубийства.
— У вас есть дети?
— Детей нет. Мы с ним решили повременить с этим некоторое время.
— У него есть родственники?
— Нет. Он был единственный сын. Его родители умерли довольно рано, когда он был еще студентом.
— Были ли у него неприятности на работе?
— Нет, не думаю. Его очень уважали и ценили.
— В записке упоминается о каких-то рукописях, я могу взглянуть на них? — спросил инспектор.
— Конечно, сэр, они там, — Нэнси указала на письменный стол.
Инспектор выдвинул ящик стола. Там лежали сложенные друг на друга папки. Он открыл первую папку, на обложке которой черным фломастером размашисто было написано: "Подстреленный кондор", роман.
— Он сам печатал на машинке?
— Да, — ответила она. — Джон печатал сам довольно быстро и не доверял ни одной машинистке.
Инспектор бросил взгляд на снимок в рамке, стоящий на столе. С фотографии смотрела улыбающаяся молодая женщина с русыми, распущенными до плеч, волосами рядом с молодым шатеном.
— Вы — красивая пара, — заметил инспектор.
— Были красивой парой, — добавила Нэнси и прослезилась.
Инспектор обещал позвонить, если что-то выяснится в деле Джона Миллса, попрощался и ушел...…
Уже на втором году супружеской жизни Нэнси стала ощущать в отношениях с Джоном растущую неудовлетворенность и какую-то неполноту ощущения спонтанной теплоты, интимности и трепетного влечения друг к другу. Она убеждала себя, что любит Джона, но вместе с тем понимала, что ей не удается утолить жажду радости бытия из этой неполной, дозированной чаши личного счастья. Она попыталась заполнить эту чашу пламенем чувственности, но Джон воспринимал эти попытки разжечь огонь любви и интимной близости с некоторой настороженностью, смешанной с удивлением. Нэнси иногда ловила себя на том, что мысленно стала вести некую двойную жизнь — реальную супружескую жизнь и воображаемую, соответствующую зову ее сердца. Воображаемая и манящая жизнь постепенно начинала приобретать некоторые, еще не ясно очерченные контуры дремлющего в ее сознании намерения когда-нибудь уйти от него. Она не скрывала, что никогда не питала особых симпатий к, так называемым, "правильным" людям. Нэнси всегда хотела понять, что такое "жить по правилам" “или "жить по правде", осознавая при этом, что, так называемая, "правильная жизнь" редко подразумевает "счастливую жизнь"...…
Вечером пришла Кэт, подруга Нэнси.
— Ты ничего не ешь и только подряд куришь, — сказала она и протянула Нэнси сандвич.
— Кэт, ты знала Джона с тех пор, как мы поженились, скажи, зачем он это сделал? Я ломаю себе голову и не могу понять, чтоб хоть как-то объяснить себе это.
— Поешь, пожалуйста, этот сандвич. Возьми...… Ты знаешь, Нэнси, я иногда замечала за ним странности, — сказала Кэт.
— Странности? Какие странности?
— Я в нем иногда чувствовала какую-то внутреннюю замкнутость.
— У всех людей бывает иногда такое состояние.
— Послушай, Нэнси, может быть, Джону стало известно о твоей связи с Солом? — спросила Кэт. — Кстати, я уже звонила ему и сообщила о случившемся.
Нэнси покачала головой.
— Он не мог узнать об этом. Я бы почувствовала. Да и кто из-за этого в наше время пойдет на такое?
Когда Кэт ушла, ее навестил Сол. Она сидела напротив него и курила.
— Полиция выяснила что-нибудь ? — спросил он.
— Нет, к сожалению, ничего.
С Солом она познакомилась несколько месяцев назад на выставке кухонной техники. Он представлял там какую-то фирму, производящую посудомоечные машины. Нэнси тогда не удивилась своему внутреннему голосу, подсказавшему ей уже после второй встречи с ним, что она должна согласиться принять его приглашение и пойти к нему домой. Она и не попыталась объяснить себе, почему это сделала, сославшись лишь на свой внутренний голос, который прошептал ей тогда, — “иди, ведь ты хочешь этого..."…
Нэнси рассказала ему о визите инспектора. Он внимательно послушал, затем снова перечитал записку Джона.
— Два романа и двадцать новелл! Когда он успел написать столько? — удивился Сол. — Джон не пробовал печататься?
— Однажды в местной газете поместили его маленькую новеллу, однако она осталась незамеченной.
— Скажи мне, Нэнси, что ты собираешься с ними делать?
— С чем?
— Ну, с этими произведениями Джона.
— Буду хранить их у себя, — ответила она.
— В записке он просит тебя позаботиться о них, не так ли?
— Я так и собираюсь делать.
— Что ты сделаешь с ними?
— Как что? Сол, я не понимаю твоих вопросов.
— Почему бы тебе их не опубликовать?
— Опубликовать? Легко сказать. Сам Джон не смог этого сделать. До нашей женитьбы он, видимо, пытался издать их, но безрезультатно. Джон как-то говорил мне об этом. В последние годы он много писал, но насколько я знаю, никуда не посылал; он и не пытался иметь дело с издателями. Джон всегда говорил, что пишет для своего удовольствия.
— Разве человек, пишущий только для своего удовольствия, позаботился бы о посмертной судьбе своих произведений? — многозначительно заметил Сол.
— Что ты имеешь в виду? — спросила она.
— Ты посмотри, как аккуратно он сложил и распределил по папкам свои романы и новеллы, — заметил Сол.
— Ну и что? Джон всегда был очень аккуратным во всем, — ответила Нэнси.
— Но ведь он просит в своей предсмертной записке позаботиться о них, я думаю, что Джон вовсе не имел в виду, чтобы они постоянно хранились в этих ящиках, а ты время от времени смахивала бы с них пыль.
— Но что я могу сделать? — спросила она.
— Мне кажется, что надо послать их какому-нибудь издателю. Сначала отправь один из романов и, если его опубликуют и он будет иметь успех, то тогда напечатают и все остальное.
В это время раздался телефонный звонок. Полицейский инспектор сообщил Нэнси, что следствие по делу Джона Миллса закончено. Никаких следов насилия не обнаружено, и версия о самоубийстве подтверждается. Нэнси положила трубку, но продолжала стоять, не отнимая руки от телефона: "Джон...…Он бросается в воду и быстро погружается в темную толщу океана.., успевает поднять голову и увидеть играющие блики на поверхности воды.., его тянет вниз, в пучину.., он задыхается, хочет выплыть наверх, к свету, к жизни.., тщетно пытается развязать веревку с грузом, освободиться, но его несет вниз, в бездонную утробу смерти, в вечный мрак..."…
— Что с тобой, Нэнси, что случилось? — Сол стоял около нее. — В чем дело? На твоем лице написан ужас. Что тебе сказали по телефону?
— Звонили из полиции и подтвердили самоубийство Джона.
— Разве кто-то сомневался в
этом?
— Для полиции это слишком загадочно.
— Каждое самоубийство есть в некотором смысле загадка, — ответил Сол. — Никому не дано знать, что происходит в сознании человека, просовывающего свою голову в петлю. Мы начинаем гадать, отчего и почему, выдвигаем всякие версии, но никогда не узнаем истинного мотива поступка.
— Но что могло толкнуть Джона на этот шаг? Что? Я думаю об этом беспрестанно.
Сол, сев на диван, показал рукой рядом с собой; она подошла к нему; он прикурил сигарету и передал ее Нэнси, затем он налил ей виски, она выпила и протянула стакан —"еще"; допив виски она откинула голову на спинку дивана; он поставил свой стакан на столик и, нагнувшись к ней, поцеловал ее.
— Не надо, Сол, — прошептала она. — Оставь меня.
Нэнси встала и пересела в кресло, стоящее перед телевизором; она сидела спиной к нему, глядя в слепой экран; сигаретный дым лениво и безмятежно расстилался по комнате; они долго молчали.
— Ну, я пойду, — сказал он и встал с дивана. Он бросил взгляд на неподвижную фигуру в кресле и медленно направился к двери.
— Я тебе позвоню, — бросил он. Открывая двери, он услышал голос Нэнси:
— Сол, не уходи, прошу тебя, не бросай меня одну.
Он остановился, затем, медленно закрыв дверь, вернулся в гостиную...
II
— Этот телефонный звонок был самым приятным сюрпризом в моей жизни, — радостно сообщила Нэнси, когда к ней пришла Кэт.
— Что же случилось, Нэнси? — спросила она.
— Садись, я тебе все расскажу. Мужской голос, назвавшись Прайсом, редактором издательства "Купер", сообщил мне о том, что посланная мною рукопись романа "Подстреленный кондор" одобрена и принята, и, если у меня нет возражений против условий оплаты, то издательство готово подписать договор. Представляешь, Кэт, книга выйдет в свет через три месяца тиражом в тридцать тысяч экземпляров. Издательство готово прислать мне, как вдове и душеприказчице писателя, своего агента с договором и чеком на сорок тысяч долларов. Он также добавил, что это только аванс в счет будущего гонорара за роман. В конце нашего разговора он попросил переслать через агента краткую биографию Джона Миллса и какую-нибудь его фотографию последних лет. Это же великолепно, Кэт, роман Джона напечатают! Я получу сорок тысяч долларов, — радостно выпалила Нэнси.
— Это замечательно, Нэнси. Но ведь это не так уж много, — сказала подруга.
— Это только аванс. Боже мой, кто бы мог подумать, роман Джона будут читать тысячи людей!
— А как это удалось тебе сделать? — спросила Кэт.
— Это была идея Сола. Это он меня надоумил, он убедил меня послать рукописи Джона в издательство. Иначе они, наверно, пылились бы в ящиках стола.
— Я с удовольствием прочитаю этот роман. Как он называется?
— "Подстреленный кондор", — ответила Нэнси.
— Красивое заглавие. Ты знаешь, я никогда не предполагала, что Джон был писателем. Бедному Джону не суждено было испытать эту радость.
— Он как-то сказал мне, сейчас припоминаю, что когда-нибудь я стану женой известного писателя...
— Но ты, к сожалению, стала вдовой известного писателя, — заметила Кэт.
Когда вечером пришел Сол, Нэнси передала ему эту новость. Он выразил свое удивление небольшой суммой, предложенной издательством.
— Но ведь это только аванс, главное, что роман Джона выйдет в свет, и он будет признан как писатель.
— Послушай Нэнси, прежде чем подписать этот договор, тебе надо проконсультироваться с хорошим юристом. Мой дядя преподавал литературу в университете, и он мне как-то говорил, что в наше время писатели стали получать очень большие гонорары, и приводил в пример Хемингуэя, которому за каждое слово платили десять долларов. Представляешь, десять долларов за одно слово! И это в пятидесятые годы, а сейчас у нас восьмидесятый год.
— Но, как можно так сравнивать, Сол, ты забываешь, что Хемингуэй был лауреатом Нобелевской премии, живым классиком, а бедный Джон покинул этот мир, даже не успев стать новичком в литературе.
— Да, это так, но ты все же послушай меня, — прежде чем подписать договор, найди хорошего адвоката, который не только будет защищать твои интересы, но и поможет тебе разобраться в тонкостях этого дела.
— Ты прав. Мне нужен такой человек, я думаю, что это только начало, я уверена, что скоро последуют издания остальных произведений Джона.
Успех романа "Подстреленный кондор" превзошел все ожидания не только издателей, но и Нэнси. Многие критики не скрывали своего восхищения романом, отмечая захватывающий сюжет, оригинальность стиля, богатство языковой палитры, психологическую рельефность характеров персонажей. За два года роман выдержал три издания большими тиражами, которые быстро разошлись; одновременно роман начали издавать на иностранных языках. За этот же период были изданы второй роман и новеллы Джона Миллса, — все, что Нэнси обнаружила в ящиках письменного стола своего покойного мужа. Она стала проявлять удивительную расторопность и деловую хватку в вопросах, касающихся финансовой стороны этого дела.
— Никогда не думал, что у тебя появится такая предприимчивость, — сказал ей как-то Сол.
— Да, я сама иногда удивляюсь себе, мы с Джоном слабо разбирались даже в собственной домашней бухгалтерии. Но сейчас все иначе — из этой золотой жилы, доставшейся мне от него, я хочу выжать все до единого цента. Мне кажется, что он одобрил бы это. Однако надо отметить, что я вряд ли преуспела бы в таком деле, если бы не ты, твои советы и, кроме того, мне повезло с моим адвокатом, он умеет разговаривать с мистером Купером и с иностранными издателями.
Нэнси решила купить новый дом и навсегда попрощаться со своей старой квартирой.
— Тебе уже стало тесно в ней? — спросил Сол.
— Мы с Джоном всегда мечтали иметь виллу.
— Уже облюбовала себе что-нибудь?
— Да, в Кеммери-Велли продается дом с бассейном и красивым названием "Гортензия". Можно поехать туда завтра посмотреть. Но, прежде чем расстаться с Барлонгом, я хочу перечислить в благотворительный фонд этого города, с которым у нас с Джоном было многое связано, определенную сумму денег, — сказала Ненси.
— Это неплохая идея.
Кеммери-Велли располагался в живописном и тихом уголке в ста милях от Барлонга. У ворот виллы их встретил агент по продаже недвижимости. "Как вы заметили, архитектор стремился установить тесную связь с природой, с местным ландшафтом, — объяснял агент, водя их по вилле. — Вот посмотрите, полностью остекленная стена гостиной выходит в сад с бассейном. Находясь в гостиной, вы как бы оказываетесь на зеленой лужайке, окруженной садом".
— Мне нравится "Гортензия", — сказала она.— Джону понравился бы этот дом. Именно о такой вилле мы с ним мечтали.
Через неделю Нэнси переехала в Кеммери-Велли...
Солнце уже взошло; сад, бассейн и вилла — все плескалось в утренних лучах; прозрачная гладь бассейна как бы застыла в напряженном ожидании прикосновения ее тела...…По утрам она, выходя из спальни, спускалась и плавала в бассейне; это ее очень бодрило...…Нэнси вышла из бассейна, вода струилась с ее тела на бетонную дорожку; подойдя к шезлонгу, она растянулась в нем. Пока она купалась в бассейне, горничная принесла кофейный прибор и поставила его на столик под большим цветным зонтом. Иногда она завтракала вместе с Солом.
— Скажи мне, Сол,ты хотел бы поехать в Европу? Я давно мечтала побывать там, — сказала она как-то за завтраком.
— Я туда ездил несколько раз. Хочешь поехать в Европу одна? — спросил он.
— Почему одна?
— Ты же знаешь, что все лето я пробуду в Бразилии по делам фирмы, которая открывает в Сан-Паулу свой филиал. У меня там дел будет по горло.
— Мне надо быть в Европе. Я должна побывать в тех странах, где издаются книги Джона Миллса. Меня туда приглашают издатели.
— В таком случае мне остается только пожелать тебе счастливого путешествия по Старому Свету. Я, к сожалению, никак не могу быть там с тобой.
— Я закажу билет на следующий вторник. Знаешь, у меня возникла идея пригласить друзей и устроить вечеринку в честь моего отъезда, — сказала Нэнси.
В зале "Гортензии" играла музыка, гости танцевали. Некоторые из гостей находились на лужайке, беседуя друг с другом. Здесь был и мистер Купер — издатель Джона Миллса. Овдовев год назад, он впервые согласился принять участие в мероприятии такого рода. Он пришел вместе с редактором Прайсом — "первооткрывателем Джона Миллса", как любил представлять его мистер Купер. Среди приглашенных был и Гарри Стейтман, адвокат Нэнси — старый холостяк лет сорока пяти и, как она успела заметить, не менее опытный дамский угодник. Среди гостей были также ее подруги — Кэт и Мэри. Мэри была с мужем — театральным продюсером, преуспевающим в своем деле и, как доводилось слышать Нэнси, — не менее предприимчивым на стезе искусителя прекрасного пола. Кэт была в разводе с мужем и, хотя ее редко видели без сопровождения мужчин, она пришла одна, чем немало удивила Нэнси. Присутствовал и один литературный критик, писавший статьи о Джоне Миллсе; он пришел с молодой журналисткой. Пришли также двое друзей Нэнси по колледжу, — один с женой, другой — с какой-то вызывающе одетой девицей, чье появление вызвало у Нэнси раздражение, и она, улучив момент, подошла к своему приятелю и шепнула ему:
— Поль, я рада тебя видеть, мы давно не встречались, но скажи мне, где ты выкопал эту девицу?
— Она тебе не понравилась? Извини, Нэнси, я как-то не подумал, что у тебя соберется такая публика.
— Дело не в публике, просто она совсем не смотрится рядом с нами, надеюсь, она будет молчать, пусть лучше с умилением слушает тебя и время от времени кивает головой в знак согласия.
Нэнси несколько раз приглашала скучающего мистера Купера потанцевать, но вскоре он галантно попрощался с хозяйкой виллы и вместе с редактором Прайсом покинул вечеринку. Нэнси подошла к Мэри:
— Почему ты сидишь одна? Тебе здесь скучно?
— Ты не знаешь, куда подевался Джо? — спросила Мэри.
— Да вот твой ненаглядный муженек, смотри, беседует с рыжей журналисткой.
— Нэнси, ты едешь в Европу с Солом?
— Нет, с моим адвокатом. Он мне там нужен будет во время переговоров с издателями.
— А твой адвокат мне нравится. Он очень симпатичный.
— Я знаю. Он мне тоже нравится.
— Ты оставляешь Сола? — спросила подруга.
— Он едет по делам в Бразилию на все лето и будет очень занят, — ответила Нэнси. — Кажется, он и сейчас очень занят, — добавила она, заметив Сола, который танцевал с Кэт.
— Ты какой-то грустный сегодня, — сказала ему Кэт во время танца. — Я слышала, ты не едешь с Нэнси в Европу.
— Кэт, мне кажется, ты немного перебрала. Уже второй раз спрашиваешь меня об этом.
— Не кажется ли тебе, Сол, что ей будет скучно там без тебя? Смотри, кажется, уже все разошлись. Куда делась Нэнси? Ее нет здесь. Ох, жарко стало, самый раз пойти окунуться в воду. Ты мне не составишь компанию? Мне жарко, я иду в бассейн, — сказала Кэт и медленно вышла из зала...
Сол поднялся на этаж, где располагалась спальня и несколько комнат; тут он услышал из спальни голос Нэнси: "Да, два билета на Париж". Он подошел к двери. Нэнси была не одна у себя; она с кем-то тихо разговаривала. Он услышал мужской голос. Сол хотел было открыть дверь, но, постояв секунду, спустился вниз и медленно, как бы размышляя о чем-то, направился к бассейну.
— Ох, какая прелестная вода, — услышал он голос Кэт. — Ты куда исчез, Сол?
— Кэт, лучше поедем ко мне, — ответил он.
III
Нэнси Миллс уехала в Париж в сопровождении своего адвоката Гарри Стейтмана. Прилетев в Париж вечером и устроившись в отеле, Нэнси позвонила ему в номер. Через несколько минут он постучал в дверь.
— Ты готова? В ресторане уже заказан столик. После ужина я тебе покажу ночной Париж, он предстанет перед тобой в своей феерической красоте.
— Ты часто бывал в Париже? — спросила Нэнси.
— Да, много раз.. Не хочу выглядеть тривиальным, но скажу, что, побывав в этом городе хоть раз, его невозможно не полюбить на всю жизнь. У меня к Парижу особое чувство. Я немало поездил по миру, на свете есть немало красивых городов, некоторые, может быть, не уступают ему по красоте архитектурных ансамблей, по количеству памятников и музеев. Однако Париж обладает, помимо всего этого, своим особым и уникальным очарованием, необъяснимым свойством наполнять каким-то сияющим и, вместе с тем, интимным настроением не только каменные архитектурные сооружения, но и воздух и небо. И когда человек покидает его надолго, а, может быть, и навсегда, то остается не только воспоминание о нем, но и ностальгия; ему кажется, что в этом городе он оставил часть своей души.
— Замечательно! — воскликнула Нэнси. — Я впервые слышу объяснение в любви городу! Жаль, что это не выражено в стихах.
— Может быть, и так, — улыбаясь, ответил Гарри. — Наверно, ни одному городу мира не было посвящено столько строк поэтов и писателей из разных стран мира, как Парижу, обладающему особой притягательностью для художников, поэтов и композиторов. Я думаю, что, если бы французы не дали бы миру ни готики, ни классицизма, ни импрессионизма и все прочее, а только один Париж, то и в этом случае они считались бы одной из самых цивилизованных наций мира.
— Но без всего того, что ты перечислил, Гарри, наверно, не было бы и самого Парижа, не так ли? — отметила Нэнси.
— Да, это ты верно заметила. Цивилизаторская роль этой страны началась еще в Средние века, когда Франция стала родиной готики и колыбелью феодализма, а позднее, начиная с Людовиков вплоть до XIX века, Европа и Америка смотрели на Францию как на культурный эталон и перенимали ее стиль жизни. Когда во Франции происходили революции, то сотрясалась вся Европа, пробуждая в головах европейцев новые идеи и стремление к изменениям.
— Ты знаешь, Гарри, у меня такое впечатление, что я нахожусь сейчас в аудитории, где ты выступаешь с вступительным словом к курсу лекций по культуре Франции.
— Извини, Нэнси, я, видимо, увлекся и забыл, что в компании с прекрасной дамой в шикарном номере парижского отеля это вряд ли подходящая тема для разговора.
— Наоборот, все, что ты рассказал, мне очень интересно, я ведь в колледже прослушала курс по истории искусства и кое-что запомнила, у нас был великолепный профессор. Ты знаешь, Гарри, после смерти Джона мне не приходилось с кем-либо разговаривать на такие темы. Ты это сделал очень кстати, ведь я впервые в Европе. Кажется, у нас еще есть время до ужина, и я с удовольствием послушаю тебя. Расскажи мне еще что-нибудь о Париже, прежде чем он, как ты выразился, предстанет передо мной в своей феерической красоте.
— Спасибо, Нэнси, — сказал Гарри. Что тебе рассказать?…Так вот, в первый мой приезд с родителями в Париж, меня, восторженного юношу, тогда поразил Нотр-Дам, и, спустя приблизительно год по возвращении из Франции, я сочинил и посвятил ему небольшой текст, своего рода стихотворение в прозе, и я его запомнил наизусть, — он посмотрел на часы, — у нас еще есть немного времени до ужина, и, если ты не возражаешь, то я тебе его прочитаю.
— Конечно, я послушаю с удовольствием, — сказала Нэнси.
— Спасибо, — сказал Гарри, затем секунду помолчал, сосредоточиваясь, как ученик перед ответом на экзамене, и начал:
<i>"Нотр-Дам! Воздев свои десницы в вечном приветствии небу, устремился ты ввысь в гордом сознании своего величия. Ты — торжество духовного порыва, застывшего в каменном хоре, поющем "Те Деum"…
Твои цветные витражи в ажурных кружевах радостно венчаются с небесным светом, рождая под грандиозными cтрельчатыми сводами лучезарное ликование гармонии готических аккордов. Угасающее пианиссимо тени и света, ниспадая и замирая в трепетном томлении в глубинах твоего каменного лона, вливает в сердце мое музыку остановившегося времени далекого прошлого…
Нотр-Дам! Твой лик вознесся над сонмом земных убежищ человеческой бренности. Кто они, где они, куда ушли, когда-то живущие на твоей земле, сотворенные для мгновения, но творившие вечность?! Не в земной ли юдоли растворились их тени, а в тлене мечты?!
У ног твоих Сена уносит время, а Париж — этот молодеющий Мафусаил — меняет, как лицедей, свой лик в вечном маскараде истории.
Застыв в мистической пляске аллегорий и замолкнув навеки в немой неразрешимости собственной загадки, твои химерические фигуры созерцают этот суетный мир, эту землю, взрастившую тебя — о человек, воздвигший это чудо, это творение гения. Поклон мой тебе, Нотр-Дам!" </i>
— Браво, прекрасно! — Нэнси захлопала в ладоши. — Наш адвокат оказывается и поэт?!
— Поэтом, конечно, я не стал и вряд ли им стану, но чувство восторга, наверно, сохраню на всю жизнь, — ответил Гарри.
— Гарри, я понимаю твою любовь к Франции, но, если память мне не изменяет, наш профессор по истории искусства в колледже говорил нам, что культура Европы во многом обязана именно Италии эпохи Ренессанса. Он говорил нам, если не ошибаюсь, что Италия научила европейцев умению видеть и отображать красоту, существующую в природе, в Боге, и, в первую очередь, в человеке; что культура Ренессанса показала, каковы возможности свободного человека и каких высот он может достичь.
— Конечно, твой профессор был прав. Италия в тот период излучала культуру Ренессанса на всю Европу, и итальянцев как носителей этой культуры можно было тогда видеть практически во всех европейских странах.
— Я заметила, что ты свободно говоришь по-французски, — сказала Нэнси.
— Я учил его в школе, затем в университете. Кроме того, я много раз бывал в этой стране, как, впрочем, и в других странах Западной Европы. Мне было восемнадцать лет, когда я впервые с родителями приехал в Европу. Отец мой был адвокатом, он часто ездил в Европу, и у него здесь было много друзей. Я и пошел по его стопам.
— Гарри, что касается Франции и Италии, мне уже стало ясно. Ты знаешь, в следующий мой приезд в Европу я хочу побывать в Германии и Англии. И поэтому мне было бы интересно узнать твое мнение и об этих странах. Если продолжать в том же ключе, то мне интересно, чему научили европейцев эти страны? — спросила Нэнси.
— Хотя мне и приходилось читать об этом, но как-то сразу трудно ответить на этот довольно интересный вопрос, — ответил Гарри.
Он немного задумался, затем сказал:
— Я могу выразить, разумеется, свою субъективную оценку, с которой, как мне кажется, не все могут согласиться. Ну, хорошо, если ты так хочешь, то я постараюсь ответить на твой вопрос. Германия, как известно, является родиной Реформации, и оттуда берет свое начало, хорошо знакомая и близкая нам, американцам, протестантская этика, которая сыграла огромную роль в экономическом прогрессе Запада. Германия, можно сказать, научила европейцев философскому осмыслению и анализу сущности человека и окружающего его мира. У немцев и музыка пронизана этим, поэтому она самая глубокая и могучая. Не случайно, что немцы дали миру больше гениальных философов и композиторов, чем какая-либо другая нация. Почти во всех областях человеческого творчества можно увидеть великий вклад Германии. Насчет Англии, в двух словах можно сказать, что она подарила миру то, что превратило Запад в самую развитую цивилизацию — систему капитализма и демократические институты, которые и сегодня продолжают распространяться по нашей планете и, не случайно, что Запад общается с остальным миром, в основном, на языке Шекспира. Кроме того, надо прибавить к этому великий вклад англичан в развитие науки. Так вот, на мой взгляд, этим четырем странам, если можно так сказать, этому великому квартету наций, выпала историческая миссия формирования западной цивилизации. Однако, я вовсе не хочу сказать, что другие нации играли только роль статистов, нет, конечно, каждая из них внесла свою лепту в культурный и промышленный прогресс Запада и в распространение его влияния по всей планете.
Гарри бросил взгляд на свои часы:
— Пора. Нас ждет ужин в ресторане, иначе мы так проговорим весь вечер, а нас, кроме ужина, ждет еще ночной Париж, а завтра я стану твоим гидом и начнем мы с...…
— С Нотр-Дама, конечно, — улыбаясь,сказала Нэнси.
Через несколько дней Нэнси передали приглашение на конференцию, посвященную современной американской литературе. Один из докладов касался творчества Джона Миллса. В одной из больших аудиторий Сорбонны собралась многочисленная публика, в основном преподаватели и студенты, а также литературоведы, критики и несколько журналистов. Она пошла туда с Гарри, который взялся быть ее переводчиком. Докладчик говорил о творчестве Джона Миллса, и в заключение он отметил, что жизнь этого писателя была ничем не примечательна, — он работал скромным аптекарем в захолустном городишке, при жизни не опубликовал ни одного произведения, даже в его окружении никто не знал, наверно, за исключением его жены, что он пишет романы и новеллы. Джон Миллс, по-видимому, не был счастлив в браке, жил в атмосфере непонимания и отчуждения, и, очевидно, эта тонкая натура не могла так дальше жить...
Нэнси, услышав такое, хотела было возразить, но в этот момент с места встал какой-то юноша, по-видимому, студент, с длинными, нечесаными волосами и неряшливой внешностью, и спросил у докладчика: "А вы уверенны, что Джон Миллс покончил жизнь самоубийством?" Публика оживилась. Председательствующий успокоил собравшихся, и тогда докладчик ответил: "Конечно, это официальная версия, как известно, его тело так и не смогли найти. Я думаю, что этот вопрос надо адресовать не мне, а полиции города, в котором жил Джон Миллс. Скажите, молодой человек, у вас есть какие-то сомнения по этому поводу? Вы предполагаете, что его убили?" В аудитории опять началось оживление, раздались какие-то возгласы, и поднялся шум. Хиппиобразный студент крикнул: "Я думаю, что его никто не убивал, за что убивать писателя? Но и сомневаюсь, что он покончил с собой". После этих слов раздалось шиканье, несколько человек что-то громко сказали, обращаясь в его сторону, поднялся шум, председатель громко призывал к порядку и тишине, но его никто не слушал. Нэнси сказала Гарри: "Это ужасно, что здесь делается, уйдем отсюда". Они вышли из аудитории. Нэнси была возмущена.
— Как можно выдумывать такое, и что это за бредни о каком-то отчуждении! Джон никогда не чувствовал себя отчужденным. Откуда эти предположения о несчастной супружеской жизни?! Этот докладчик меня ужасно рассердил, я хотела вмешаться, но в такой обстановке я выглядела бы глупо, получилось бы, что я оправдываюсь, либо убеждаю публику, что Джону Миллсу жилось хорошо, что он был очень счастлив со мной. И кому это говорить — этому нечесаному студенту, похожему на грязного бездомного, или этому идиоту докладчику?!
— Успокойся, Нэнси, — сказал Гарри, — не стоит так возмущаться.
— Но ведь не я одна возмущалась, ты же слышал, что творилось в зале.
— Там трудно было определить, кто возмущался, а кто поддерживал этого молодого человека. Но я слышал, как это ни странно, и возгласы поддержки. Мне кажется, что ты, наоборот, должна радоваться тому, что Джон Миллс является неординарной фигурой в литературе и вызывает такие споры и даже скандалы. Это говорит о популярности писателя, его читают и эмоционально воспринимают все, что связано с его личной жизнью. Я думаю, что многие живущие ныне писатели мечтали бы о такой посмертной славе, — сказал Гарри.
Вечером, сославшись на усталость и некоторое недомогание, Нэнси захотелось побыть одной в отеле. Весь день она, несмотря на все старания Гарри, была в плохом настроении. Сейчас она пыталась уснуть, но это ей не удавалось; мысли возвращались к злополучной конференции. Ей казалось, что образ Джона Миллса начал обретать какую-то неразгаданную таинственность и мистическую окраску, связанную с его самоубийством. Нэнси лежала на кровати с закрытыми глазами, ее сознание заполнял образ Джона, и мысли ее были с ним.…Он после смерти дал ей все — деньги, место в обществе, возможность быть такой, какой она хочет быть, и такой, какой она может быть. Она понимала, что такие повороты судьбы происходят в жизни людей очень редко, и что для нее наступило время, когда в отношениях между словами "хочу" и "могу" почти не возникало никакого противоречия, которое до этого всегда существовало в ее жизни с Джоном. Сейчас эта жизнь как бы разделилась на два периода —"с Джоном" и "после Джона". И теперь, живя в периоде "после Джона", когда Нэнси могла свободно распоряжаться своей жизнью и уже исчезло противоречие между "хочу" и "могу", вдруг у нее возникло ощущение необъяснимого беспокойства и душевного дискомфорта. Она хотела понять это состояние души и, полагаясь на свою женскую интуицию, вдруг открыла для себя, что причиной всего этого является не кто иной, как сам Джон, не тот, ушедший из жизни, которого все, наверно, уже успели позабыть, а другой, — писатель Джон Миллс, вошедший после смерти в ее жизнь, который стал определять ее образ жизни, ее нынешнее существование как вдовы писателя. Ее сердце, наверно, никогда не принадлежало Джону Миллсу, чьей женой она была, но теперь, к своему удивлению, почувствовала, что оно наполнено любовью, восторгом и почитанием другого Джона Миллса — писателя, чьей вдовой она является. И здесь, в Париже, она впервые ощутила проскользнувшую в душу смутную тревогу. Ей казалось, что она постепенно растворяется в атмосфере успеха и славы писателя Джона Миллса и начинает постепенно терять свою индивидуальность, свою значимость, если не в собственных глазах, то, очевидно, в оценке окружающих ее людей, и, что она — Нэнси Миллс, возможно, воспринимается ими не как личность, как таковая, а просто как вдова писателя Джона Миллса, как некая носительница ореола вдовы известного писателя и больше ничего. Ее тревожила мысль, что как личность, она, вероятно, уже не существует, и, наверно, можно даже не произносить ее имени, а просто называть ее — "вдова писателя Миллса". Ее стало тревожить это ощущение нарастающей борьбы между двумя ипостасями своей личности. И тут, сквозь эту тонкую пелену беспокойства и смутной тревоги, Нэнси стало пронизывать смешанное чувство недовольства и неудовлетворенности, которое усиливалось нарастающим раздражением... Она попыталась разобраться во всем этом, но не смогла, — она погрузилась в глубокий сон...…
Она вышла из бассейна своей виллы "Гортензия" и, вместо того, чтобы пойти, как обычно, к шезлонгу, ожидавшему ее мокрое тело, направилась прямо в гостиную. Она торопилась, потому что ее подгоняло чувство тревоги, наполняющее ее сердце смятением, и оно не обмануло ее, потому что неожиданно увидела перед собой Джона. Он стоял напротив камина и сосредоточенно, не обращая на нее никакого внимания, бросал в огонь рукописи, те напечатанные им на машинке сочинения, которые он оставил в ящике письменного стола. Нэнси вскрикнула; Джон повернулся к ней и, ничего не сказав, снова стал бросать рукописи в огонь. "Джон, что ты делаешь?" — крикнула она. Вместо ответа он только улыбнулся ей и кинул в огонь последнюю папку, как показалось ей, папку с романом. Нэнси бросилась к камину спасать этот роман от пожирающего его огня, оттолкнула Джона, и он упал, но она даже не посмотрела на него. Ей удалось вытащить из огня последнюю папку, она была цела, почти не тронута огнем. И вдруг услышала его громкий смех. Нэнси посмотрела в сторону упавшего Джона, но там его уже не было; оглянулась вокруг себя и стала его искать и звать его, но так и не смогла найти его... И тут она проснулась. Она лежала на кровати с открытыми глазами, пытаясь понять этот сон.
IV
Отель в Пальме — Майорке стоял на берегу моря. Нэнси с Гарри спустились в ресторан с террасой, расположенной под большим навесом из цветного в полоску брезента, в нескольких метрах от песчаной полосы. С моря дул теплый бриз, и небольшие волны, наскакивая на маленький бетонный пирс для моторных лодок, покрывали мельчайшей морской пылью людей, сидящих за столиками. В этом ресторане вкусно готовили местную собрасаду с испанским соусом...…
Как-то в одном из прибрежных ресторанов Гарри встретил своего приятеля, поджарого мужчину с сильно загоревшим лицом.
— О-о, Брайан, старина, сколько лет, сколько зим, какими судьбами...…
— Гарри, дружище, мир тесен, вот не предполагал встретить тебя здесь.
— Нэнси, познакомься с Брайаном Галифаксом, — Гарри представил его, — мы с ним вместе учились в Гарварде.
— Да, есть что вспомнить. Ведь немало лет прошло, — ответил Брайан.
— Ты давно в этих местах? — спросил Гарри.
— Неделю назад бросил здесь якорь.
— Как это понять, Брайан? Ты стал моряком?
— Да, я почти стал морским волком, — ответил он и показал рукой в сторону залива, — там находится моя яхта, видите вон там, слева... Если вы не возражаете, завтра днем жду вас обоих на моей посудине.
— Ты давно обзавелся яхтой? — спросил Гарри.
— Уже пять лет.
— Ого, да ты и в самом деле морской волк. Как зовут твою красавицу?
— "Эннола Галифакс", — ответил Брайан.
— Да, твоя яхта соответствует этому красивому названию. Кто такая Эннола?
— Яхта носит имя моей жены.
— Ты женат?!
— Был женат. Моя жена погибла шесть лет назад, через год после нашей свадьбы, в авиакатастрофе.
— Извини, Брайан, я очень сожалею.
— Ты знаешь, после ее гибели я остыл к адвокатской работе. Меня всегда тянуло путешествовать, повидать мир, и осуществить это помог мне мой дед по материнской линии, — сказал Брайан.
— Твой дед? Каким образом?
— Он был далеко не бедным человеком. Я был его единственным внуком, он очень любил меня. Он оставил мне приличное состояние. После смерти Эннолы я не находил себе места и первое время не знал, как распорядиться тем, что мне оставил дедушка. Моя мать посоветовала мне купить яхту, и с тех пор я с ней не расстаюсь. Итак, я жду вас завтра в полдень на "Энноле".…
Маленький катер подвез Нэнси и Гарри к стоящей в бухте красивой белой яхте. Загорелый матрос яхты помог ей подняться по трапу на палубу, где их встретил Брайан. На нем были оранжевая батистовая рубашка и белоснежные брюки. Он поцеловал руку Нэнси, похлопал по спине Гарри и пригласил их в салон. На стенах просторного и светлого салона висели картины разных стилей. Первое, что бросилось в глаза при входе в салон, был большой портрет молодой красивой женщины.
— Это моя жена, — сказал Брайан, указывая на портрет. — Он написан с ее последней фотографии.
Под портретом стоял письменный стол. Брайан нажал на кнопку, встроенную в стене, и через минуту в салон вошел встретивший их у трапа матрос. "Пьетро, приготовь, пожалуйста, коктейль "Эннола", — распорядился Брайан. "Есть, сэр", — ответил матрос. Пол салона был устлан светло-зеленым бобриком; в интерьер гармонично вписывались длинный, обитый охристого цвета кожей диван и четыре таких же кресла с овальным столом. Брайан подошел к стоящему в глубине салона бару, дверцы которого при его приближении начали медленно открываться, и изнутри полилась клавесинная музыка; он извлек оттуда бутылку джина и три стакана; когда отошел, дверцы бара стали так же медленно закрываться и музыка прекратилась. Вскоре вошел Пьетро, неся на подносе ведерко со льдом и шейкер. Он налил в стаканы ярко-зеленую смесь и добавил немного джина; положив в стаканы кусочки льда, разнес на подносе коктейль и, откланявшись, вышел. Выпив глоток, Нэнси почувствовала во рту неведомо-приятный вкус. Гарри, попробовав, посмотрел в стакан, будто хотел найти там что-то.
— Я хочу понять, как приготовлен этот коктейль. Я никогда не пил ничего подобного, — сказал он, бросая взгляд на стакан в руке.
— Какой-то экзотический напиток, — отпив еще один глоток, заметила Нэнси.
— Это напиток яхты "Эннола", — ответил Брайан. — Вы нигде такого не найдете. Пьетро — создатель этого коктейля, держит рецепт приготовления в секрете, мне самому он неизвестен.
— Я думаю, что он продаст рецепт тому, кто много заплатит, — сказал Гарри.
— Он это сможет сделать только тогда, когда уйдет от меня, — ответил Брайан. — А пока — это напиток моей яхты.
После коктейля гости вышли на палубу.
— Скажите, Брайан, почему в
аш матрос держит в тайне рецепт этого поистине необыкновенного напитка? — спросила Нэнси.
— Дело в том, что Пьетро, к сожалению, скоро покинет мою яхту. Он хочет открыть бар в Марселе. Вы сами понимаете, что значит для него этот коктейль. Он собирал какие-то травы на Антильских островах, а затем сушил их — это все, что я знаю. А теперь прошу вас в соседнюю каюту, вас там ждет отменная рыба, приготовленная им же.
Во время обеда Гарри заметил, что на таком судне, наверно, можно спокойно плавать по морям и океанам.
— Ну, насчет "спокойно" я бы не сказал, — ответил Брайан, — однако, я действительно, изрядно поплавал на ней. Я всегда мечтал о морских путешествиях. А если есть возможность — грех не повидать мир. В своем разнообразии наш мир — это, своего рода, грандиозная библиотека. Каждая страна в ней — это своеобразная книга, написанная природой и людьми, и в каждой из них можно найти что-то новое, необыкновенное, и, главное, красоту. Разумеется, не все страны, как и книги, равноценны и интересны, как, впрочем, и не все люди, путешествуя по миру, могут видеть красоту, почувствовать ее. Они, как бы смотрят, но не видят.
— А разве есть такие люди? — спросил Гарри. — Я что-то их не встречал.
— Каждый человек воспринимает красоту по-своему, — отметила Нэнси.
— Совершенно верно, мадам, — согласился Брайан. — Один может смотреть на горный хребет и восторгаться его величественной красотой, а второй может заметить лишь то, что эти горы закрывают ему солнце. Уверяю тебя, Гарри, такие люди все же есть. Мне они встречались.
— А рыба, действительно, вкусно приготовлена, — заметил Гарри.
— Да, очень вкусная рыба, — подтвердила Нэнси.
— Должен тебе признаться, старина, что твой Пьетро доставил нам сегодня необыкновенное гастрономическое наслаждение, — заявил Гарри. — Я бы с ним никогда не расстался.
— Нэнси, вас, кажется, заинтересовали картины на стене, — сказал Брайан, заметив, что они привлекли ее внимание.
— Да, я хотела бы получше их рассмотреть.
— Мне здесь больше нравятся те три картины, которые висят справа, — сказал Гарри.
— Меня тоже они заинтересовали, — сказала Нэнси.
— Это работы немецкого художника, пока малоизвестного, — сообщил Брайан, — но я убежден, что его ждет большой успех.
— Да, удивительный мир красок, очень своеобразный художник, — заметила Нэнси.
— В них есть какая-то мистика, потусторонность, — сказал Гарри. — Как зовут этого художника?
— Его зовут Дитрих Кламмер, — ответил Брайан. — Я с ним познакомился год назад на Мадагаскаре, он уже несколько лет живет там, на острове Носи Бе. Туда приезжают много туристов, его картины пользуются успехом, и он живет безбедно, однако, почему-то не хочет выставлять свои картины в Европе, хотя ему и предлагали многие европейские салоны. У талантливых художников свои капризы.
— Мне показалось, во всяком случае, по первому впечатлению, что их создатель ведет аскетический образ жизни, — заметила Нэнси.
— Я бы не сказал этого, но он, действительно, не очень любит бывать на людях, предпочитает узкий круг друзей и не особенно словоохотлив. Впрочем, раз уж он вас так заинтересовал, я могу его познакомить с вами, сейчас он находится здесь, на Майорке, и мне не трудно будет это устроить.
— Да, не откажусь. Мне кажется, что он интересный человек. Может быть, он сам, как вы сказали, и не особенно словоохотлив, но его картины мне многое говорят, — сказала она.
— Я с вами согласен, — ответил Брайан. — Нэнси, вам коньяк или виски?
— Я предпочла бы виски.
Когда они вышли на палубу, солнце припекало, было жарко. Там они увидели Пьетро, стоящего у трапа; Нэнси поймала его мимолетный взгляд на себе. Он медленно пошел в свою каюту.
— Брайан, ты не отпускаешь своих матросов на берег? — спросил Гарри.
— Как видишь, кроме Пьетро, все они на берегу. Я здесь предоставляю им полную свободу. Единственно, что им запрещается, — это приводить на яхту женщин, с ними можно встречаться и на берегу. Каждый из них по очереди остается на яхте. Сегодня ночью останется Пьетро. Сами понимаете, что на судне всегда кто-то должен быть.
— Ты намерен долго оставаться здесь? — спросил Гарри.
— Я могу завтра же сняться с якоря. Пока еще не решил. Я собираюсь направиться к Мальте.
— Мальта?! — улыбнулся Гарри. — Помню, в школе, на уроке географии, я как-то спутал остров Мальту с пятном, посаженным кем-то на карте. Я тогда ошибся всего-навсего на тысячу миль.
— Хотите с нами на Мальту? — спросил Брайан, обращаясь к Нэнси. — У меня, как вы, наверно, заметили, есть каюта для гостей.
— Спасибо, Брайан. Мы ведь совсем недавно здесь, — сказала Нэнси.
В отеле ей передали несколько писем. Парижское издательство сообщало, что в сентябре в Париже выходит в свет однотомник произведений Джона Миллса. А миланский издатель Бранкаччи просил миссис Миллс написать, если она пожелает, несколько строк о своем муже для предисловия к итальянскому переводу "Подстреленного кондора".
В номер позвонил Гарри и сообщил ей, что вечером в баре они встретятся с художником Кламмером, которого приведет Брайан.
V
Ресторан "Зодиак", окруженный частоколом развесистых пальм, находился у самого берега моря. На стенах зала ресторана, висели двенадцать изображений знаков зодиака. На кармане форменного пиджака каждого из официантов был прикреплен один из его знаков. К столу подошел официант со "стрельцом" на нагрудном кармане.
— Интересно, как вы узнали, что я родился под знаком Стрельца? — спросил Гарри у официанта.
— Это чистая случайность, синьор, — ответил с улыбкой официант, — у нас в ресторане часто бывают такие совпадения, это нравится клиентам.
— Ваши официанты случайно не умеют гадать на кофейной гуще? — спросила полушутливо Нэнси.
— Нет, синьора, лично я этого делать не умею, — ответил официант и, приняв заказ, удалился.
Поужинав, Нэнси с Гарри пошли в ночной бар, где Брайан с Кламмером уже ждали их, сидя за столиком в глубине полуосвещенного маленького зала. У стойки бара обслуживали, священнодействуя над коктейлями, два респектабельных бармена. Где-то в глубине смежного от бара помещения билась в быстром ритме музыка.
Брайан представил им Дитриха Кламмера.
— Мы с вами познакомились еще днем у мистера Галифакса на яхте, — улыбаясь ему, сказала Нэнси.
— Как это? — удивился Кламмер, слегка смутившись, поглаживая коротко остриженную бороду. Его светло-карие глаза мужчины лет сорока гармонировали со светло-каштановыми, слегка вьющимися волосами; однако коротко остриженная борода казалась чужой и одинокой на этом лице, которое Нэнси, в целом, нашла довольно привлекательным.
— Мы видели ваши работы в салоне яхты, — ответила Нэнси.
— Они нам очень понравились, — добавил Гарри.
— Что будете пить? — спросил Брайан.
Разговор пошел о достоинствах местных напитков и блюд. Нэнси это было неинтересно, и она решила перевести разговор на живопись и спросила, есть ли здесь в Европе мастерская у мистера Кламмера. Оказалось, что он, приезжая в Европу, обычно останавливается в отеле и делает, в основном, зарисовки, а его дом и мастерская находятся на Мадагаскаре, где он живет уже четыре года. Нэнси высказала желание приобрести несколько его картин для своей виллы "Гортензия".
— Вы можете это осуществить, миссис Миллс, при условии, если приедете на остров Носи-Бе, все мои работы находятся там. Здесь, к сожалению, я ничего не смогу вам предложить.
— Неужели для того, чтобы купить ваши картины необходимо пересечь два континента да еще экватор? — шутливо сказала Нэнси. — Однако почему бы и нет, это хороший повод побывать на этом далеком сказочном острове. Я к вам приеду в приемлемое для вас время.
— Через неделю я возвращаюсь туда и буду к вашим услугам, мадам, — сказал Кламмер; он вынул из кармана фломастер и что-то написал на салфетке. — Вот мой адрес и телефон.
Брайан стал рассказывать о том, как во время своих путешествий пытался рисовать пейзажи.
— Ну и чем закончились твои попытки? — спросил Гарри.
— Тем, что все мои опусы я выбросил за борт, — сказал Брайан...
Беседа за столиком продолжалась, и тут Нэнси почувствовала, что она уходит мыслями куда-то далеко, что сейчас она не с ними, не в этом уютном баре. Она не противилась ходу этих мыслей, которые нашептывались ей внезапно возникшим смутным, вероятно, еще подавляемым желанием, которое вдруг стало приобретать ясные очертания. Она вспомнила Пьетро, как их глаза встретились сегодня на палубе яхты, и тотчас же, это желание, став навязчиво-манящим, заставляло ее уйти из этого бара... "Но ведь такое, — подумала Нэнси, как бы пытаясь разобраться в себе, — происходит на каждом шагу, когда мужчина и женщина встречаются взглядами". Нэнси относила себя к той категории женщин, которые умеют читать на лету взгляд мужчины, даже самый мимолетный и ускользающий. Она посидела еще несколько минут, размышляя над тем, как ей сейчас поступить. Ей хотелось уединиться и разобраться в том, что сейчас ее беспокоило и требовало ответа. Нэнси уже не задумывалась над тем, правильно или неправильно хочет поступить; она решила закрыть заслон в своем сознании, чтобы не впустить туда доводы разума и, тем самым, предоставить себе свободу действия — "иди, ведь ты хочешь этого..."…Нэнси встала, объявив им, что ей должны позвонить вечером из Италии, к сожалению, она не может больше оставаться здесь и вынуждена поехать в отель. Гарри собрался было проводить ее, но она отказалась, убедив его провести этот вечер со своим старым другом и Дитрихом...
Спустя некоторое время от берега во мрак залива устремился глиссер; луч от его прожектора прыгал по темной и уснувшей лагуне. Вскоре он остановился перед яхтой "Эннола Галифакс". На полуосвещенной палубе яхты появился темный силуэт человека.
— Добрый вечер, Пьетро. Спустите, пожалуйста, трап, — сказала Нэнси.
— Кто это? — тревожным голосом спросил Пьетро. Затем, узнав миссис Миллс, он сказал, что мистера Галифакса нет на яхте.
— Но я приехала не к нему, а к вам, оставив только что мистера Галифакса с друзьями в баре.
— Простите, мадам, но он знает, что вы приехали ко мне? — спросил он.
— Нет, он не знает, — сказала Нэнси. — Вы не хотите меня принять у себя, Пьетро?
Он постоял несколько секунд в нерешительности, затем спустил трап; Нэнси приказала водителю подождать ее здесь: "Не уезжай, получишь, сколько захочешь". Водитель кивнул в знак согласия.
— Пожалуйста, проходите, — сказал Пьетро, проводив ее в свою каюту. — Вы продрогли, мадам, вам принести что-нибудь горячительного?
— Виски, пожалуйста, без содовой.
Пьетро налил ей виски. Отпив глоток, она закурила. Пьетро молчал.
— Вы не удивлены моему столь неожиданному визиту? — спросила Нэнси. — Насколько мне известно, мистер Галифакс запрещает вам встречи с женщинами на яхте, не так ли?
— Откровенно говоря, ваш визит меня очень удивил. Чем могу быть вам полезен, мадам?
— Называйте меня просто по имени — Нэнси. Мое столь неожиданное вторжение к вам может показаться прихотью взбалмошной женщины, но вы еще больше удивитесь, если я скажу, что он был вызван моим большим интересом к вашему знаменитому коктейлю "Эннола" и, в первую очередь, к секрету его приготовления.
— Ах вот как? — Пьетро удивленно посмотрел на Нэнси. — И поэтому вы покинули ваших друзей и ночью пересекли залив? Вы, действительно, взбалмошная женщина, я бы добавил, чудная женщина. Я никогда не мог бы предположить, что женщина...…
— А много их было у вас? — прервав его, вдруг спросила она.
— Простите, мадам, что вы имеете в виду?
— Я имею в виду женщин, много их было у вас здесь на яхте?
— Ни одной. Вы же сами сказали, что мистер Галифакс запрещает это. Вы не перестаете меня удивлять, мадам, неужели вы приехали ко мне для того, чтобы узнать секрет моего коктейля и выяснить, сколько женщин я здесь имел?
Он отпил из стакана и, замолчав на мгновение, сказал:
— Его секрета я вам, конечно, не открою, но могу угостить вас этим коктейлем. Сейчас его вам приготовлю. Я вас оставлю здесь на несколько минут и, чтобы не было скучно, включу музыку.
Он вышел из каюты. Нэнси осталась наедине с музыкой, с приятным баритоном, поющем на итальянском языке... Так можно петь только о любви... Вскоре в каюту вошел Пьетро с подносом, на котором было все необходимое для коктейля.
— Пожалуйста, мадам, ваш столь желанный напиток, — он подал ей стакан с коктейлем.
— Пьетро, перестаньте называть меня "мадам".
Она молча пила коктейль...…Пьетро смотрел на нее...…
— Нэнси, вам, действительно, нравится мой коктейль? — спросил Пьетро.
— Да, очень своеобразный и экзотический напиток. Пьетро, вы, кажется, собираетесь купить бар в Марселе, не так ли? Я узнала это от Брайана. Я могу вам помочь в этом.
— Спасибо. Деньги у меня есть, мадам, — ответил Пьетро, — поэтому я и собираюсь открыть свой бар без посторонней помощи. Мистер Галифакс мне хорошо платит.
Нэнси поставила стакан на стол и подошла к открытому иллюминатору. Перед ней расположилась бухта, обрамленная россыпями огней светящегося ожерелья набережной города...…Безмятежное дыхание засыпающего моря ощущалось в легком покачивании яхты...…Пьетро подошел к ней.
— Красиво, не так ли? — тихо сказала Нэнси.
— Да, очень красиво.
В лицо им дышала солоноватая прохлада моря; звездное небо, казалось, углубилось в созерцание своей собственной беспредельности; мягкий баритон в каюте продолжал петь о любви...…
— Какая изумительная песня, — прошептала Нэнси. — Слушая ее, невозможно не любить жизнь.
Она повернулась к Пьетро и потянулась к нему. Он обнял ее. Они стояли несколько мгновений, прижавшись друг к другу в долгом поцелуе... Ей казалось, что она погрузилась в какой-то сон, где песня о любви, звездное небо и море слились в объятиях этого мужчины...…Сердце ее замерло, тело напряглось натянутой тетивой...… Исступление наслаждения пронзило ее стрелой с головы до пят, вырвав из груди крик неведомого и оглушающего ее сознание блаженства бытия...
VI
Через день Нэнси покинула Гарри и улетела в Италию. Гарри спокойно воспринял неожиданное решение Нэнси расстаться с ним, понимая, что рано или поздно это должно было произойти.
— Я думаю, что наше расставание никоим образом не отразится на наших дружеских отношениях и тем более на твоем рвении в качестве моего адвоката, не так ли? — спросила она.
— Конечно, Нэнси. Ты же меня наняла как адвоката, а не как любовника. Спокойно уезжай, я всегда к твоим услугам и готов помочь в любых вопросах, — ответил Гарри.
Однако она почувствовала в его интонации едва скрываемые нотки разочарования.
Прилетев в Милан, Нэнси, устроившись в гостинице, позвонила синьору Бранкаччи, издателю Джона Миллса. Он назначил ей встречу в три часа, у себя в кабинете. Ее встретил элегантно одетый мужчина лет за пятьдесят. Разговор относительно издания книги Джона Миллса продолжался недолго. Прощаясь, он извинился, что не сможет уделить время, чтобы показать ей свой город, и вызвал к себе одного из редакторов. Нэнси была удивлена, когда в кабинет вошла молодая красивая женщина около тридцати лет, со светло-рыжими кудряшками, спускающимися до плеч, и веселыми голубыми глазами. Бранкаччи представил ей Сильвию, редактора англо-американского отдела издательства.
— Сильвия свободно говорит по-английски, — сказал он. — Впрочем, вы сами в этом убедитесь. Она вам покажет Милан, а в нашем городе есть на что посмотреть.
Нэнси в сопровождении Сильвии вышла из его кабинета.
Сильвия показала ей Миланский собор, "Ла Скалу"; они долго стояли перед фреской Леонардо "Тайная вечеря" в трапезной монастыря "Санта Мария деле Грацие". Нэнси с удовольствием призналась Сильвии, что в течение двух недель ей посчастливилось увидеть два великих шедевра Леонардо — "Мону Лизу" в Париже и теперь эту фреску в Милане.
После осмотра города, Сильвия, припарковав свою машину, пригласила Нэнси в кафе на террасе. Когда она разговаривала со своими соотечественниками по-итальянски, Нэнси казалось, будто она исполняла речитатив и вот-вот начнет петь.
— Как красиво звучит итальянская речь, — сказала она. — Даже не понимая ни слова, ощущаешь приятное для уха звучание.
— Это все же язык Ренессанса и бельканто, — с улыбкой и с некоторой гордостью сказала Сильвия. — Однако я нахожу красивыми и французский и английский языки.
— Вы говорите по-французски? — спросила Нэнси.
— Да, но английский я знаю лучше. Я жила с родителями в Торонто, где мой отец работал представителем одной итальянской фирмы. Я ходила в английскую школу.
— А я, к сожалению, не знаю ни одного иностранного языка. Учила в колледже испанский, но я его уже забыла.
— Я думаю, что у вас, англо-саксонцев, нет и особой нужды в знании иностранного языка, разве что для своего удовольствия. Как говорит мой отец, а он владеет пятью языками, — сегодня и в обозримом будущем английский язык станет единственным ключом, способным открывать все двери в царство мировой информации, — сказала Сильвия.
— Хорошо сказано, но, извините, не преувеличивает ли он слегка?
— Думаю, что нет. Хотим мы этого или нет, но это становится непреложным фактом.
У Нэнси кончились сигареты и, заметив это, Сильвия позвала официанта и попросила принести новую пачку таких же сигарет.
— Совсем недавно я познакомилась с одним итальянцем, он служит поваром на яхте одного молодого богатого американца. Он скоро уйдет от него и собирается открыть свой бар в Марселе, — сказала Нэнси. — Это мое первое знакомство с итальянским мужчиной. Пьетро мне нравится.
Сильвия слегка улыбнулась в ожидании дальнейшего откровения Нэнси по поводу своего итальянского друга, однако продолжения не последовало, и тогда она спросила полушутливым тоном:
— А этот американец останется без повара, и на яхте ему будет стряпать жена?
— Он вдовец, его жена погибла в авиакатастрофе, и он назвал свою яхту ее именем: "Эннола Галифакс".
— В Канаде я училась в одном классе с девочкой по фамилии Галифакс, но ее звали Лилиан. Ваш знакомый американец, наверно, очень любил свою жену.
— Да, у него в салоне яхты висит ее большой портрет.
— Я бы не отказалась попутешествовать на яхте, — сказала Сильвия.
— С молодым и богатым американцем? — шутливо спросила Нэнси. — Мне кажется, что вы ему очень понравились бы, кстати, вы чем-то похожи на его жену с портрета. Но у вас, естественно, есть друг. Никогда не поверю, что такая красивая и соблазнительная молодая итальянка не имела бы интересного друга.
— Да, у меня есть, вернее, был друг, но у нас с ним не все просто. Мы остыли друг к другу, и оба это понимаем. Он большой любитель женщин, и я знаю, что у меня с ним будут большие проблемы, если я выйду за него замуж. К счастью, у нас больше секса, чем настоящей любви, и потому я не особенно буду страдать, если мы окончательно расстанемся. Собственно, все идет к этому, мы стали реже встречаться.
— Извините за мое откровение, вам не кажется, что надо найти другого, более достойного мужчину, который ценил и любил бы вас, а не косился на чужие юбки?
— Я не люблю торопить события, просто судьба должна меня свести с таким человеком, — сказала Сильвия. — Конечно, у меня своя самооценка и, при желании, я могла бы видеть у своих ног сразу несколько поклонников, но, я знаю также, что вряд ли это сделает меня счастливой. Если как-то не противостоять своим желаниям такого рода, то можно потерять педали и скатиться в кювет. Да, так бывает, моя школьная подруга так и поступила. Пользуясь своим успехом у мужчин, она так увлеклась своими бесконечными романами, что, когда она по-настоящему влюбилась и хотела выйти замуж, этот ее поклонник женился на другой. Это была настоящая трагедия для моей подруги, она впала в глубокую депрессию. И она после этого как-то сломалась, до сих пор не может прийти в себя. Зачастую дурнушки оказываются более удачливыми в личной жизни, чем красивые женщины.
— Это верно, я думаю, что судьба каждого человека — это его личная собственность, и он должен распоряжаться ею по своему усмотрению. Одни не умеют этого делать, позволяют другим распоряжаться этой собственностью и, в конечном счете, оказываются у разбитого корыта в личной жизни, а другие пользуются ею с умом и потому благоденствуют. Среди таких, как вы правильно заметили, можно видеть больше некрасивых женщин, чем тех, которые отдают свою судьбу на откуп своей красоте и привлекательности. У дурнушек, очевидно, сильнее развито дарвиновское чувство борьбы за существование...…
В Италии Нэнси пробыла несколько дней. Сильвия сопровождала ее только в Милане, и за два дня пребывания в этом городе они подружились. Нэнси иногда удивляли ее откровения о своей личной жизни, и она поняла, что Сильвии хотелось рассказывать то, о чем никогда не могла говорить с людьми своего окружения.
Во Флоренции, в музее "Уфицци" Нэнси погрузилась в мир Ренессанса. Особенно долго она любовалась утонченностью грации и красотой женщин Боттичелли, одна из которых ей чем-то напомнила Сильвию, и Нэнси представила ее позирующей перед этим мастером...
Через два дня она вернулась в Париж. Мысль о предстоящей встрече с Дитрихом Кламмером наполнила ее желанием поскорее поехать на его далекий остров.
VII
Прилетев в Антананариву — столицу Мадагаскара, Нэнси остановилась в "Хилтоне" — лучшем отеле города. С пятнадцатого этажа отеля открывался великолепный вид на город, на овальное зеркало застывшего пруда в парке, на невысокие зеленые холмы, стыдливо прикрывающие свои красновато-ржавые залысины обнаженной почвы буйством пляски тропической растительности; на этих холмах приютились невысокие жилые дома, построенные в колониальном стиле, и виллы, утопающие в волнах экзотических деревьев, кустов и цветов. Рядом с отелем располагался правительственно-административный квартал города, бросающийся в глаза современной европейской архитектурой.
Нэнси подошла к окну. Опускался вечер...…Рваные и утомленные после недавнего ливня облака, наполнились пурпурным отражением прощальных лучей покидающего небосвод солнца, и когда оно скрылось, сумерки стали расползаться по земле, увлекая в свое темное лоно зеленые холмы и городские кварталы. В это время в номере прозвенел телефон.
— Мадам, говорите с Носи-Бе.
— Алло, Нэнси, — услышала она голос Дитриха, — добрый вечер. Я приношу свои извинения за то, что не смог встретить вас в аэропорту, мне трудно было вырваться из-за срочного заказа. Впрочем, это неважно.
— Я устала с дороги, Дитрих, прилечу к вам завтра.
— Хорошо, завтра я вас жду, до встречи.
Нэнси показалось, что она приехала не совсем вовремя. Дитрих говорил с ней языком телеграммы. Зачем она здесь? Ведь она едва с ним знакома и не нужна ему, этому разочарованному европейцу, убежавшему от родной цивилизации. Он, очевидно, ищет одиночества, а она бежит от одиночества...…Нэнси бросила взгляд на свой открытый, но еще не распакованный чемодан, и, задумавшись на секунду, позвонила администратору.
— Пожалуйста, мсье, закажите мне один билет на Париж.
— На какой день, мадам?
— На завтра.
Нэнси повесила трубку и прилегла на кровать. Через день она снова будет в Париже, в городе, где ее никто не ждет...…Потом она поедет снова в Италию, затем еще куда-нибудь, где ее также никто не ждет; может полететь в Бразилию, где сейчас находится Сол, но и он не ждет ее... Человека всегда кто-то должен ждать. Особенно женщину. "Ты свободная женщина.., свободная в своем одиночестве, свободная в своих желаниях, свободная тратить деньги, менять любовников, менять города, страны, сцены в спектакле своей жизни, сцены жизни..., сцены..."
Нэнси проснулась от телефонного звонка.
— Мадам Миллс, — раздался в трубке голос администратора, — ваш билет уже заказан.
— Какой билет?
— Мадам, час назад вы просили заказать вам билет на Париж, не так ли?
— На Париж? Ах да, извините меня, пожалуйста, я передумала. Завтра я уезжаю в Носи-Бе.
Дитрих Кламмер жил в маленьком особняке, окна которого выходили в огороженный сад с двумя растущими по углам небольшого участка величественными соснами, распространяющими по всему саду и дому бодрящий запах хвои. По белым стенам особняка карабкался вверх дикий виноград; чайные розы, беспечно разметав свои колючие ветки, свисали с каменной ограды сада; невысокая банановая пальма рядом с окном лениво размахивала опахалами своих ветвей.
Нэнси расположилась в комнате на втором этаже. Каждое утро, когда она спускалась в гостиную особняка, ее встречала белозубая улыбка горничной-мальгашки и неизменное: "Бонжур, мадам". Вопреки предположениям Нэнси, впрочем ничем не обоснованным, увидеть в Дитрихе отшельника, сбежавшего от общества на далекий остров и замкнувшегося в своей скорлупе, он оказался довольно общительным человеком, имел здесь круг приятелей и друзей, с которыми довольно часто встречался в своем доме.
— Здесь удобно коротать жизнь, — как-то сказал Дитрих.
— Коротать всю жизнь?! Здесь, в этой дыре, пусть даже окруженной красивыми цветами, пальмами и океаном? — удивилась она.
— Да, можно и всю жизнь, в этой дыре, — сказал он. — Но зато она не заполнена тоской, — добавил он.
— Извини, Дитрих, просто не представляю, как бы я смогла прожить здесь всю свою жизнь. Однако, мне кажется, ты говоришь так, потому что имеешь возможность в любое время покинуть этот уголок земли и уехать в желаемое тобой место. И если бы у тебя не было никакой возможности уехать отсюда, и ты был бы обречен всю жизнь оставаться здесь, думаю, что даже красоты этого острова не радовали тебя, и ты чувствовал бы не только тоску, но, что самое страшное, безысходность судьбы пленника.
Через несколько дней Нэнси не без удовольствия заметила, что Дитрих вовсе не был аскетом, потому что однажды вечером, когда после ужина горничная ушла домой, он смог проявить себя как довольно опытный искуситель и сердцеед...…
К Дитриху часто приходил с женой француз Жак Дюваль, владелец местного отеля. Он имел небольшое бунгало у самого берега и увлекался подводной охотой.
— Никак не могу соблазнить Дитриха прелестью подводной охоты, — пожаловался он на плохом английском. — На мою удочку попалось уже немало людей, они с удовольствием соглашались охотиться со мной. А этот молодой человек, я ведь намного старше него, — указал он, улыбаясь, на Дитриха, — просто непробиваем.
— Какой я молодой, — ответил Дитрих, — мне уже за сорок, а для художника это почти стариковский возраст.
— Почему стариковский, — удивился Жак, — а если тебе будет восемьдесят лет, что ты тогда скажешь?
— Вряд ли я доживу до этого возраста, — ответил Дитрих.
— Ну, хорошо, старик, — шутливо обратился к нему Жак, — ты посидишь на берегу, погреешь свои старые кости, а мы с женой будем нырять и созерцать прекрасный подводный мир.
— Ладно, не ворчи, мы с Нэнси составим вам компанию, — сказал Дитрих.
— Прекрасно, — обрадовался Жак. — Уверяю вас, мадам Миллс, это будет для вас незабываемый день.
— Жак однажды убил барракуду, — сказал Дитрих. — Правда, она слегка прошлась зубами по его плечу, и он месяц ходил с перевязанной рукой, но от этого, как я вижу, его пыл не остыл.
Его жена, Мари-Луиз, была маленькой парижанкой, с коротко остриженными пепельными волосами и правильными, мелкими чертами лица. С первого взгляда ее нельзя было назвать красивой, но с каждой встречей Нэнси находила ее все привлекательнее, что заставило ее вспомнить о тайне парижанок, их знаменитого шарма, который пытались разгадать многие писатели и художники. Мари-Луиз предложила в тот день поехать на катере в "залив русских", и Жак согласился с ней:
— Там есть красивые рифы и можно вдоволь поохотиться.
Нэнси спросила, почему этот залив имеет такое название. Жак рассказал, что во время русско-японской войны, после разгрома японцами русского флота, один из немногих уцелевших кораблей, возвращаясь в Петербург, забрел в этот залив. Здесь моряки узнали, что в России началась революция, и экипаж корабля решил остаться и переждать, пока там, на родине, все успокоится. А в России просто забыли об этом корабле или решили, что он затонул где-то по пути. Большинство моряков заболело малярией, многие тогда умерли, и здесь до сих пор сохранились их могилы. Корабль все же покинул эти воды, и с тех пор местные жители дали этому заливу такое название.
Катер остановился недалеко от рифов. Жак надел ласты, маску и сказал Дитриху:
— Пусть женщины немного понежатся на солнце, а мы с тобой поныряем немного, посмотрим, что сегодня предложит нам этот залив.
— Я, пожалуй, немного полежу на солнце, — ответил Дитрих.
— Понятно, не хочешь расстаться с женщинами, — пошутил Жак и прыгнул в воду.
Становилось жарко; катер покачивался в мерном ритме спокойного дыхания залива. Нэнси, закрыв глаза, загорала в шезлонге... Немного спустя Мари-Луиз сказала:
— Я поплыву к Жаку, — и бросилась в воду.
Нэнси и Дитрих молчали, расположившись в своих шезлонгах. В полудреме она чувствовала ласковое поглаживание по телу теплого бриза... С моря временами раздавался смех Мари-Луиз и Жака... И вдруг оттуда донесся истошный крик. Это кричала Мари-Луиз:
— Помогите!.. Акула!.. На помощь!..…
Нэнси и Дитрих вскочили с мест.
Дитрих включил мотор, и катер с ревом рванулся в сторону Мари-Луиз... Со стороны рифов, сбросив маску, Жак стремительно плыл к жене, он что-то кричал ей, а она то исчезала в воде, то выныривала... Когда ее вытащили на палубу, она была без сознания. Жак, увидев безжизненное тело жены, без одной ноги, истекающей кровью, крикнул Дитриху:
— Гони к берегу, я попытаюсь жгутом приостановить кровотечение!..
Нэнси в ужасе, оцепенев, смотрела на искалеченное тело женщины. Затем она подошла, присела и взяла ее безжизненную и холодную руку. Вдруг Мари-Луиз пришла в сознание и, открыв глаза, увидела перед собой мужа.
— Потерпи, дорогая, потерпи немного, уже подплываем к берегу, там тебе окажут помощь...…
— Жак, это — конец... Я не хотела так умирать... … Катер причалил к пирсу, Мари-Луиз была без сознания. Правильные черты ее лица сразу изменились, казалось, это была восковая маска, холодный слепок. Жак наклонился к ее лицу, осторожно приподнял голову и, обняв ее безжизненное тело, зарыдал...…
Похоронили Мари-Луиз на маленьком кладбище в Носи-Бе, рядом с развесистой джакарандой; когда она бывает вся в цвету, с ее ветвей падают на землю капли, и кажется, будто это дерево роняет слезы.
Трагическая смерть Мари-Луиз потрясла Нэнси. Она с ужасом подумала, что такая же участь могла бы постичь и ее, если бы пошла плавать с ней.
— Это ее судьба, бедной Мари-Луиз, — сказал Дитрих, когда они вернулись с похорон, и Нэнси высказала ему эту мысль. — Для всех людей на земле Бог придумал один единственный способ рождения, зато сами люди изобрели тысячи способов умереть. Человеческая фантазия в деле разнообразия и изощренности умерщвления себе подобных оказалась просто неисчерпаемой. Однако и природа не осталась в долгу и разнообразными способами мстит человеку, лишая его жизни; она может убивать человека медленно и мучительно невидимыми вирусами или бактериями, либо в одночасье уничтожить тысячи людей землетрясениями и другими катаклизмами. Это — банальная истина, однако, человеку всегда приходится, так или иначе, задумываться над этим. О смерти не думают, пожалуй, только дети, и поэтому детство всегда беззаботно и, вместе с тем, беззащитно.
— Жутко становится, когда об этом думаешь, — сказала Нэнси.
— Тебе налить что-нибудь? — спросил Дитрих, очевидно, желая сменить тему разговора.
— Да, немного коньяка.
— Ты была в Германии? — неожиданно спросил Дитрих.
— Нет еще. Но в следующий раз я обязательно поеду туда. Гарри успел мне прочитать по приезде в Париж небольшую лекцию о культуре Европы, о роли, как он выразился, великого квартета наций в формировании западной цивилизации.
— Мне кажется, что с такой женщиной, как ты, было бы приятнее говорить о любви, о женской красоте, о любовной лирике и тому подобных вещах. Вместо того, чтобы с восторгом рассказывать о несомненных достижениях западной цивилизации, я бы воспевал несомненные достоинства моей собеседницы, — с некоторой полушутливой нарочитостью сказал Дитрих.
— Ты несправедлив к нему. Но ведь можно иногда говорить и о серьезных вещах, мне было интересно слушать его.
— Согласен, с женщиной иногда даже интереснее говорить о серьезных вещах, чем с мужчинами, мне кажется, что женщины умеют слушать, или, по крайней мере, умеют делать вид, что слушают.
— Ну, я бы не сказала. Попробуй, например, с моей школьной подругой Кэт поговорить о чем-то серьезном. Если ты будешь говорить с ней на подобную тему, то, может быть, она один раз стоически выслушает тебя до конца, но на следующее свидание она уж точно к тебе не придет.
— Но, я и не говорил бы с ней о таких вещах, и не тратил бы с ней свое время на разговоры. Таких женщин, как она — большинство, и я не имел в виду их.
— Дитрих,ты часто бываешь у себя, в Германии? — спросила Нэнси.
— У меня там нет никого. Ни родителей, ни братьев, ни сестер.
— Джон Миллс потерял довольно рано родителей, у него тоже не было родственников.
— Но зато у него была ты. Любимая жена — самый близкий родственник.
VIII
Как-то раз, Нэнси, не застав в гостиной Дитриха, пошла к нему в мастерскую, расположенную в небольшом флигеле, пристроенном к дому. Он стоял с палитрой перед портретом молодой женщины и задумчиво смотрел на картину.
— Извини, Дитрих, не буду тебе мешать, — сказала она, собираясь выйти из мастерской.
— Не уходи, Нэнси, останься. Посмотри, как ты находишь этот портрет?
— Какая-то грусть на лице этой женщины, — сказала она, разглядывая портрет. — Красивая женщина. А ты знаешь, она чем-то похожа на тебя. Особенно глаза, они чем-то напоминают твои. Ты это написал по заказу?
— Нет, этот портрет я пишу для себя. Он всегда будет со мной, — сказал Дитрих с некоторой тоской в голосе.
— Мне кажется, что этот портрет тебе очень дорог, не так ли?
— Да, это так. Я долго работал над ним.
— Дитрих, ты мне сможешь ответить, если я спрошу, кто эта женщина?
Он ничего не ответил, отошел от картины, положил палитру на рабочий столик, помолчал несколько секунд, затем сказал:
— Хочешь выпить что-нибудь? Пойдем в гостиную.
Дитрих налил ей и себе виски, сел в кресло...… Нэнси сидела напротив него и ждала, потому что чувствовала, что он хочет рассказать ей что-то, связанное с той женщиной, портрет которой она увидела в мастерской.
— Знаешь, Нэнси, ты первый человек, кому я хочу рассказать мою историю, — сказал Дитрих. — Это довольно длинный рассказ.
— Я с большим вниманием послушаю.
— Итак, все началось девять лет назад, — я тогда жил в Германии, — с того осеннего вечера, когда, находясь по делам в Любеке, я пошел на концерт камерной музыки. Я тогда довольно часто ходил на концерты классической музыки. Окончив экономический факультет, я работал в Киле, в одной небольшой торговой компании и снимал маленькую холостяцкую квартиру, где иногда ночевал, когда задерживался в городе. Родительский дом — просторный двухэтажный особняк, располагался в двух часах езды на машине. Так вот, на первое отделение концерта я опоздал, не помню по какой причине, и мне пришлось дожидаться второго отделения, в программе которого был квартет № 15 Шуберта, одного из моих любимых композиторов. Я вошел в зал и, найдя свое место, сел в кресло. Зал был полон. Наступила тишина. И тут я почувствовал удивительно приятный, и вместе с тем, пронизанный каким-то смутным, затаенным трепетом, запах женских духов. Я догадался, что этот запах мог идти от сидящей впереди меня дамы в черном платье. Лица женщины я, естественно, не мог разглядеть; рядом с ней сидел мужчина средних лет. На сцену вышли музыканты; раздались аплодисменты... Исполнители заняли свои места; тишину зала должна была поглотить музыка. И она началась... Эта музыка... То, что тогда произошло со мной, трудно передать словами... Будто в мой мир, кажущийся невозмутимым и спокойным, ворвались тревожные и мятущиеся, наполненные драматической напряженностью чувств, звуки музыки... Так вторгается в нашу жизнь призыв судьбы с тревожными аккордами человеческой драмы... Музыка Шуберта вливалась в меня, держа в тисках напряженного восприятия звуков...…Я закрыл глаза и погрузился в этот уносящий меня поток, и меня понес этот поток...…Но куда он меня нес? Казалось, там не было ни скрипок, ни альта, ни виолончели, не было никаких инструментов, была лишь музыка времени, настоящего и прошлого... Это была музыка моей жизни, моей уснувшей памяти. А память обладает своей музыкой, она обладает также своим запахом. Обволакивающий всего меня аромат духов, исходящий от сидящей впереди женщины, и музыка, идущая со сцены, погрузили меня в реку времени, в глубину потока памяти, где нет настоящего и будущего, а есть только прошлое, укрывшееся в глубине этого потока... И тут меня унесло этим потоком времени, унесло куда-то назад, вглубь пробуждающейся памяти, и вдруг я почувствовал зрачками и ладонями, всем своим существом что-то мне близкое и родное...…Аромат духов усилился, я стал погружаться в картину с кажущейся мне обратной перспективой, какой-то странной и вывернутой наизнанку, когда глубинный мир удаляющегося заднего плана становится более крупным, рельефным и объемным. Запах духов приблизился и окутал меня всего, и я вдруг оказался в чьих-то объятиях... Меня поднимали чьи-то руки, меня, не умеющего еще говорить малыша, подняла на руки и крепко прижала к своему лицу какая-то молодая женщина... Она что-то напевала, тихо и ласково приговаривала; ее волосы касались моего лица, она смотрела на меня и улыбалась, и при каждой ее улыбке черная родинка над верхней ее губой, сдвигалась с места в сторону. Прижимаясь к ее открытой шее, я оказывался в объятиях аромата ее духов; я обхватывал ее шею руками, тянулся к ней всем своим маленьким существом и таким бессловесным выражением чувств мог проявить радость своего существования. Затем увидел, как ко мне склонилось другое улыбающееся лицо, лицо мужчины. Кто эти люди? Музыка звучала не в зале, а внутри меня, в моем прошлом, музыка и запах этих духов исходили из глубин моей памяти... И тотчас я снова увидел эту женщину среди множества людей; было шумно и суетно, она стояла, и я стоял рядом с ней, держа ее за руку; я поднял голову и посмотрел на нее, — она смотрела куда-то в сторону, и по ее лицу текли слезы... С шумом что-то огромное пронеслось мимо нас — проехал последний вагон поезда, я прижался к ней, ощущая своей щекой шершавый подол ее пальто и только мог выразить свой испуг от этого грохота единственным словом — "мама!.." Она подняла меня на руки, на ее лице не было улыбки. Я обхватил ее шею руками, будто хотел утешить ее... И тут она исчезла. Здесь оборвалась эта лента памяти. И я открыл глаза. В филармоническом зале продолжала звучать музыка Шуберта. Я понял, что мой крик "мама" и все, что видел, необъяснимым образом вырвалось из недр моей пробужденной на этом концерте памяти. Я снова закрыл глаза, но ничего больше не мог увидеть, — в недрах моей памяти был мрак...…Нет, это был не сон. Это было внезапное извержение памяти в течение нескольких секунд из моего уснувшего прошлого, из глубинных пластов мрака памяти, светящихся осколков моего далекого детства. Музыка продолжалась...…Запах духов, исходивший от сидевшей впереди меня дамы, потерял напряженность своего воздействия. И вдруг в моем сознании неожиданно возник вопрос и тотчас же, не дожидаясь размышлений, меня больно хлестнуло ответом, жестоким ответом моей истерзанной памяти. Он пронзил мое сознание своей внезапностью и невероятностью: "да, это был ты, — гласил этот ответ, и он звучал, как вердикт, — это ты крикнул "мама", потому что та женщина была твоей матерью..." Я был потрясен, и казалось, что я схожу с ума. Мои родители..., — еще вчера я завтракал с ними; мама вышла на порог и помахала мне рукой, когда я садился в свою машину. Я им обещал быть завтра дома, и они меня ждут, как обычно... Вдруг, вероломно вломившись, вонзилась в мое сознание, пронзив меня, как током, с головы до пят, другая мысль: "Они не твои родители, когда-нибудь ты должен был узнать об этом..."…
Музыканты кончили играть; раздались аплодисменты, слышны были выкрики: "браво, браво..."… Я почувствовал себя чужим в этом единодушном выражении восторга публики, я чувствовал внутренний страх и тревогу, будто ко мне подкрадывалась какая-то невидимая угроза, будто меня схватил за горло призрак страшной тайны моей жизни...
После концерта поехал к себе, на квартиру, которую снимал. Всю ночь я бодрствовал, подряд курил и пытался понять, что же со мной случилось на концерте. Я пытался восстановить в сознании тот мир прошлого, моего прошлого, как это делает дотошный археолог по обнаруженным им в раскопках черепкам. Но у меня ничего не получалось. Не сомкнув глаз в ту ночь, я на следующий день, как обещал, вернулся домой. Я постарался вести себя дома так, будто ничего не случилось и, кажется, мне это удалось. Улучив момент, я стал внимательно рассматривать все наши семейные альбомы в поисках фотографий моих детских лет, моего раннего детства. Я нашел довоенный свадебный снимок моих родителей. Вот фотография, где они вдвоем в Баден-Бадене, через год после свадьбы. По моим расчетам в это время я должен был родиться. Вот другой снимок моих родителей, сделанный уже во время войны, во дворе нашего дома вместе с собакой. Где же я был тогда? Почему меня нет с ними, ведь молодые родители непременно фотографируются со своим первенцем? И тут мое внимание привлек тот факт, на который я никогда до этого не обращал внимания, — первая моя фотография с родителями была сделана после войны, в 1946 году, когда мне уже было пять лет.
И вот тогда мне в голову пришла странная и одновременно подлая мысль — проверить достоверность этого беспощадного и безжалостного, как палач, вывода, в который я не решался поверить: "они не твои родители". Эти слова прозвучали во мне как смертный приговор. "Они не твои родители"... Эти слова сверлили мой мозг и требовали скорейшего и окончательного ответа на мои сомнения и предположения. Я должен был что-то сделать, и это требование преследовало меня. Я стал обдумывать план дальнейших действий. Наконец, когда этот план созрел, отпечатал на машинке письмо на имя отца и отправил его по почте, устроив все так, чтобы мне самому пришлось вынуть это письмо из домашнего почтового ящика и собственноручно вручить отцу после завтрака, когда он, по заведенному обычаю, устраивался в холле, где стоял телевизор, и просматривал газеты, а мама, как обычно, смотрела передачи. Мой отец, отработав долгое время юрисконсультом на фирме, тогда был уже на пенсии. Он много читал и гулял по вечерам в соседнем парке. Я знал, когда почтальон в одно и то же время приносил газеты и корреспонденцию, и поэтому мне нетрудно было сделать так, как я задумал: открыл почтовый ящик и вместе с газетами и журналами принес ему и это письмо. Он взял его и, рассматривая конверт, пробормотал: "Странно, впервые получаю письмо без обратного адреса". Я подошел к камину, на котором стоял мой портативный магнитофон, куда я заранее вставил пустую кассету, и незаметно нажал кнопку записи. Отец в это время вскрывал конверт, а мама смотрела телевизор. Я сказал родителям, что должен по делу отлучиться на некоторое время, и ушел. Вернулся я через два часа и застал родителей там же, в холле. Телевизор был выключен, мама сидела с заплаканным лицом, а отец стоял у окна. Я спросил, что случилось, почему мама плакала, в ответ она мне сказала: "Ничего страшного, Дитрих, мы получили известие о смерти нашей родственницы. Ты ее не знаешь, жаль бедняжку, она много страдала". Подойдя к магнитофону, достал законченную запись. "Дитрих, пожалуйста, не надо включать музыку, сейчас это не к месту", — сказала она. Я положил кассету в карман и вышел из дому. Я выехал в тихое и безлюдное место, остановил машину и вставил кассету в ее магнитофон. А письмо, которое я напечатал на машинке и отправил родителям, было приблизительно следующего содержания: некий аноним сообщал, что он после многих лет поисков, наконец, нашел своего родного сына Дитриха, проживающего по такому-то адресу. Письмо заканчивалось следующей фразой: "Я как отец Дитриха по крови, обязан встретиться с ним и сообщить ему всю правду, и тогда пусть он сам решит, могу ли я претендовать на права отца". Должен заметить, что это письмо было довольно авантюрное, наскоро состряпанное, юридически хромающее на обе ноги и не обоснованное никакими фактами. Меня больше всего интересовало не само содержание письма, а реакция родителей, так как я понимал, что если я, действительно, не их родной сын, то даже такое письмо могло бы попасть в цель. Итак, я включил магнитофонную запись, и то, что я узнал, меня не только потрясло, но, в буквальном смысле, перевернуло всю мою жизнь. Вот что она мне поведала:
<b>Отец</b><i> (возмущенным тоном).</i> Эльза, ты послушай, что нам пишут. Это какой-то бред. <i>(Читает письмо вслух.)</i>
<b>Мать</b> <i>(после того, как отец прочитал его).</i> Фридрих, что это за письмо, кто его написал?
<b>Отец.</b> Вот, прочти его сама. Какой-то негодяй решил шантажировать нас.
<b>Мать</b> <i>(прочитав письмо).</i> Кто мог такое написать? Что же будет, если об этом узнает Дитрих?
<b>Отец.</b> Ничего он не узнает. Это странно... Это немыслимо.., мертвые не воскресают. Достоверно известно мне...…
<b>Мать.</b> Что тебе известно, Фридрих? О каких мертвых ты говоришь?
<b>Отец.</b> Мне достоверно известно, что он погиб в боях с американцами во время высадки союзников в Нормандии в июне 1944 года. У меня были точные данные, что он погиб.
<b>Мать.</b> Странно. Но как узнал тот, кто написал это письмо, что наш Дитрих — приемный сын? Кто об этом знал тогда?
<b>Отец.</b> Никто не знал, кроме Биндермана, бывшего моего помощника в имперском суде. Но он умер пять лет назад. Только он один был свидетелем, когда в тот осенний день сорок четвертого года я забрал маленького Дитриха из детского приюта. Ведь после казни матери он, бедный несмышленыш, остался круглым сиротой.
<b>Мать.</b> Казни?! О какой казни ты говоришь, Фридрих? Ты хочешь сказать, что его мать казнили? Ты никогда мне об этом не говорил, я не знала, что его мать казнили. За что? Ты сам ее видел? Фридрих, скажи мне правду, /голос ее задрожал/, скажи мне всю правду, прошло столько лет, и я хочу знать правду, все, что касается Дитриха. Почему ты скрыл это от меня? Ты сейчас должен мне все рассказать, все...…
<b>Отец.</b> Успокойся, Эльза. Это ведь было обычным явлением в то суровое время. И потом.., мне казалось, что ты знаешь. Биндерман ничего не рассказывал тебе? Я попросил, чтобы он...…
<b>Мать.</b> Чтобы он рассказал мне, что ее казнили, потому что она была шпионкой, антифашисткой, еврейкой, врагом Германии, да? Я должна была знать об этом? О чем он должен был рассказать мне? А ведь твой Биндерман был отъявленным лгуном и подлецом. Ты сам терпеть его не мог.
<b>Отец.</b> При чем тут Биндерман? Его давно нет на свете. Потом, с чего ты взяла, что она была еврейкой. Дитрих — сын чистокровных немцев.
<b>Мать.</b> Фридрих, прошу тебя, дорогой, скажи мне всю правду, какой бы жестокой она ни была. О какой казни ты говоришь? Ты не имеешь права скрывать от меня то, что произошло тогда. Я хочу знать все, что касается нашего сына. Значит, Биндерман мне соврал тогда, что эта женщина умерла от болезни в концлагере. Может быть, ты все же скажешь, наконец, что произошло тогда!
<b>Отец</b> <i>(после некоторого молчания).</i> Хорошо, я согласен, ты должна знать правду. Всем известно, что тогда, во время войны, любые действия, направленные против рейха, расценивались как предательство и измена родине, и лица, обвиняемые в подпольной деятельности (а эта женщина обвинялась именно в этом), не могли рассчитывать на какие-либо смягчающие обстоятельства и избежать смертного приговора суда, особенно в то время, когда Германия воевала на два фронта и над ней нависла зловещая тень поражения.
<b>Мать.</b> И ты, являясь тогда судьей, вынес этой женщине смертный приговор? Да? Ответь мне, Фридрих!
<b>Отец.</b> Пойми, Эльза, что такой приговор в этих процессах уже заранее был предопределен. Я ничего, при всем моем желании, не мог бы изменить. Я сам попал бы тогда в гестапо и был бы неминуемо расстрелян.
<b>Мать.</b> Фридрих, но ведь это был твой приговор. Смертный приговор этой женщине вынес именно ты, как судья, ты, а не кто-то другой. Ты же знал, что у нее есть малолетний ребенок, ты же мог учесть этот факт во время вынесения приговора.
<b>Отец.</b> Да, я знал об этом, но это обстоятельство в подобных судебных процессах в то время не имело никакого значения, и я не мог ничего изменить. Впрочем, мы все тогда были убеждены, к сожалению, что принимаем правильное решение. Я не мог спасти эту женщину, но спас ее сына. Я забрал мальчика из приюта, и он стал нашим сыном. Видит Бог, я был прекрасным отцом, нас с тобой Дитрих ни в чем не сможет упрекнуть.
<b>Мать.</b> Не скрою, Фридрих, мне сейчас стыдно в этом признаваться, но я так хотела иметь сына, что в глубине души обрадовалась, узнав, что эта женщина умерла в концлагере и я смогу стать матерью этого мальчика. Господь не дал нам возможность иметь своего собственного ребенка, плоть от нашей плоти. И вот я узнаю сегодня, что ты лично причастен к ее смерти. У меня плохое предчувствие, что Дитрих рано или поздно узнает об этом странном письме. Меня сейчас больше всего волнует, кто автор этого письма? Это может быть только тот, кого мы считали погибшим на фронте, то есть его родной отец. Ведь бывало много случаев ошибочных сведений о погибших.
<b>Отец.</b> Не знаю, у меня тогда о нем были сведения, которые не вызывали сомнений. Я был уверен, что он погиб. Да, очень странное письмо. Это какая-то мистика.
<b>Мать.</b> Это не просто письмо, это не мистика, Фридрих, это — возмездие.
<b>Отец.</b> Успокойся, Эльза, какое еще возмездие? Может ли быть возмездие за добро, которое мы...…
Магнитофонная запись на этом закончилась. Я сидел в машине в состоянии шока и оцепенения, курил подряд сигарету за сигаретой, в висках стучало, голова болела, во рту пересохло. Наконец, включил мотор и поехал к себе. Войдя в свою комнату, бросился к холодильнику, где стояла бутылка рейнского белого вина, и жадно припал к бутылке, затем лег на кровать и закрыл глаза; у меня в мозгу набатно раздавалось: "смертный приговор, смертный приговор.., казнь.., казнь..."
Я уснул, но это был короткий сон; открыл глаза и ощутил, что могу думать спокойнее, соблюдая последовательность хода мыслей: "Супруги Кламмер были для меня хорошими родителями, — я обязан им всем, — образованием, воспитанием, достатком, социальным статусом. Но они добились права стать моими родителями, совершив гнусное преступление, послав на казнь мою родную мать. Семья, построенная на крови моей матери". Нравственные весы моей совести должны были взвесить все аргументы разума, взывающие к логике, и все доводы сердца, которые обращались к чувствам, к моей памяти, к музыке Шуберта и к аромату необыкновенных духов. На этих весах предпочтение было отдано именно сердцу, которое полностью отчуждало меня от этих людей, виновных в трагической смерти моей матери. Если прощу это им, — думал я, — то всю свою жизнь буду чувствовать себя соучастником этого преступления. Если человеку не воздается кара за содеянное, то тогда следует забыть о совершенном им преступлении. А я не мог этого забыть и, следовательно, уже не мог их считать моими родителями. Тогда я понял, что философия сердца имеет свои особые аргументы и, как правило, не приемлет логику разума, потому что сердце и разум обычно говорят на разных языках.
Я больше не мог оставаться в своей комнате и решил пойти в кафе немного поесть. Во время еды продолжал думать и размышлять, и тут мое внимание привлек голос бармена, державшего телефонную трубку в руке. "Эй, Клаус, тебя просят к телефону", — крикнул он кому-то. Клаус, молодой человек, очевидно завсегдатай кафе и приятель бармена, подошел к стойке бара, рядом с которым находился мой стол, и взял трубку. "Мама, это ты? — спросил он. — В чем дело? Папа приехал? Хорошо, мама, скоро буду". Он положил трубку, что-то, улыбаясь, тихо сказал бармену и вышел из бара. И тогда, после этого случайно услышанного и совершенно обычного телефонного разговора сына с матерью, я почувствовал, что мое сердце и разум вдруг заговорили на одном языке, и проблема нравственных весов тотчас же отпала. Я понял, что для меня отныне слова "мать" и "отец" оказались за пределами того смысла, которым они всегда наполнены. Я мысленно повторил четыре предложения, сказанные в трубку Клаусом, как бы обращаясь к своей матери, и оказалось, что я не смогу произнести их. И разум и сердце наложили табу на эти слова. И я вышел из кафе с некоторым облегчением, потому что принял решение.
Я принял решение покинуть дом Кламмеров и уехать. Приехал домой поздно вечером, когда они уже спали; тихо вошел, поднялся в свою комнату, открыл чемодан и стал складывать свои вещи. В этот момент раздался стук в дверь моей комнаты.
— Дитрих, — услышал я голос матери. Я не ответил, стоя некоторое время в нерешительности, затем подошел, открыл дверь. Я увидел ее тревожное лицо и, пока стоял и смотрел на нее, понял, что принял правильное решение, что сейчас должен сказать им все.
— Дитрих, что ты делаешь? — спросила она, заметив мой раскрытый чемодан на кровати.
— Я уезжаю.
— Уезжаешь? Прямо сейчас? Куда? — удивилась она.
— Да, уезжаю прямо сейчас и надолго, может быть, навсегда.
И тут вошел отец, которого, очевидно, разбудил наш разговор.
— Что случилось? — спросил он, глядя на меня. В его глазах я не увидел тревоги, только напряженность потемневших зрачков его голубых глаз, в которых, казалось, затаился хищник перед опасностью.
— Ты спрашиваешь, что случилось? — сказал я. — А вспомни, что случилось с моей родной матерью, когда ты отправил ее на смерть, чтобы завладеть ее ребенком.
Я почувствовал, что во мне что-то прорвалось, что сейчас разразится скандал. Услышав это, он изменился в лице и вздрогнул, будто его ударили по лицу.
— Что за бред? Что ты несешь, Дитрих? Ты пьян. Понимаешь, что ты говоришь? Ты сошел с ума! — закричал он.
— Дитрих! — вмешалась мать, — как ты можешь говорить такое своим родителям, которые...…
— Родителям?! — прервал я ее. — Хочешь сказать, что ты моя родная мать? Да? Ответь мне! Ответь мне честно! Не ты ли была соучастницей преступления своего мужа, желая смерти женщине, которая была моей родной матерью? Убрав ее, вы приобрели себе сына.
— Дитрих, успокойся! — крикнул отец. — Тебя кто-то решил свести с ума, кто-то решил разрушить нашу семью. Какой-то ненормальный написал мне анонимное письмо, утверждая, что ты нам не родной, и он претендует на роль родного отца. Это — бред больного. Он решил поиздеваться над нами. Но я найду его.
— Бред больного? Так вот я вам докажу, что я с ума не сошел и что это правда, а вы оба лжете.
Они посмотрели друг на друга, и на их лицах появилось странное выражение испуга и недоумения, смешанного с удивлением.
— Доказать? Как ты можешь доказать то, что написал какой-то сумасшедший? — сказал отец.
— Хорошо, давайте спустимся в холл, и я вам докажу.
Я спустился в холл, а они молча последовали за мной.
Я подошел к магнитофону и, вложив в него кассету, включил запись. Я стоял, не отходя от магнитофона. Отец, слушая запись, стал меняться в лице и посмотрел на мать. Вдруг он сорвался с места и, подойдя, хотел выключить магнитофон, но я схватил его за руку: "Нет, дослушай до конца". Он молча направился к своему креслу; они оба сидели так, как в тот день, когда я ему вручил письмо. Я не смотрел на них, повернувшись лицом к магнитофону, но чувствовал, что они внимательно слушают то, о чем они говорили вчера. Когда запись кончилась, я выключил магнитофон и вытащил кассету. И вдруг услышал голос отца:
— Дитрих, ты негодяй! Ты и есть тот сумасшедший, который прислал нам это письмо.
Он поднялся с кресла и направился ко мне; я догадался, что он хочет ударить меня. Я вовремя увернулся, и он, промахнувшись, не удержался и упал на пол.
— Фридрих!.. — крикнула мать и, подбежав к мужу, помогла ему встать. — Это возмездие, Фридрих!.. — Она заплакала.
Он был бледный, в его глазах я прочитал злобу и ненависть.
— Нет, Эльза, это не возмездие, хуже, это — предательство сына.
Я ничего не ответил и стал подниматься в свою комнату и в ту же минуту услышал его крик:
— Ублюдок, негодяй, предатель, будь проклят тот день, когда я забрал тебя из приюта! Надо было тебя оставить там подыхать.
Я стал укладывать свои вещи. Во мне не было ни на йоту сожаления и, тем более, раскаяния. Последние слова его поразили меня; я ожидал от них слов покаяния, мольбы о прощении и тому подобных эмоций. Но ничего подобного не произошло. Это были слова злобы и проклятий, и я подумал, что такое можно было простить своим родным родителям, однако, это были слова, обращенные к чужому человеку, даже если они его называли своим сыном. Я закрыл чемодан, остальные вещи уложил в саквояж и, в последний раз окинув взглядом свою комнату, спустился и через холл направился к выходу.
— Дитрих, не уходи!.. — заслонив дверь, сказала мать. — Прошу тебя, дорогой. Мы все объясним тебе, и ты поймешь. Бросить вот так свой дом и уйти ?!
— Это уже не мой дом, — ответил я.
— Дитрих, я думаю, что тебе нужно время, ты одумаешься и вернешься к нам, — сказала она.
— Тут мне не о чем думать, — ответил я.
К нам подошел отец:
— Эльза, оставь свои увещевания. Посмотри, кого мы пригрели. Послушай, Дитрих! — обратился он ко мне. — Если ты сейчас покинешь этот дом, то забудь его навсегда! Если сейчас уйдешь, то ты для нас больше не существуешь! Слышишь?! Мы вычеркнем тебя из нашей жизни, нам мало осталось жить.
Я повернулся и ответил:
— Слушаюсь, господин судья, ваш приговор будет четко приведен в исполнение, и вы больше меня никогда не увидите, — саркастическим тоном и с издевкой в голосе ответил я и захлопнул дверь. Я уложил вещи в багажник, сел в машину, завел мотор и, отъезжая, заметил, что захлопнутая мною дверь так и не открылась. Выезжая за пределы особняка, я, слегка притормозив, в последний раз бросил взгляд на дом и увидел, что они так и не открыли эту дверь. Я не знаю, если бы я тогда увидел этих двух стариков на пороге дома, молча провожавших меня взглядом, то, может быть, рано или поздно, этот их последний прощальный взгляд мог бы вызвать во мне угрызения совести, или чувство сострадания к ним, но эта закрытая дверь убедила меня, что я поступил правильно...
Я поехал к себе и через неделю уволился с работы, продал машину и уехал в Париж. О том, что произошло, не поделился ни с кем, даже со своим другом. В Париже я прожил три года; занимался там живописью, я еще с детства неплохо рисовал, но только в Париже нашел свое призвание. Я немного подрабатывал, выучил французский язык; затем оказался в Лондоне, куда меня пригласила одна англичанка, купившая у меня несколько картин. Я собирался там остаться два-три месяца, но мое пребывание там растянулось на два года. В Лондоне с помощью этой англичанки я организовал несколько выставок и оттуда несколько раз ездил на Восток — в Египет, в Индию. Снова вернулся в Париж и через некоторое время выбрал своим пристанищем этот остров. Я убежден, то, что произошло со мной, не было случайностью, и я должен был поступить именно так. Тогда, на концерте, эти несколько мгновений прозрения, эти блики озарения памяти осколками моего раннего детства, раскололи мою жизнь надвое. И я сделал свой выбор...
Дитрих замолчал, налил себе немного виски и выпил. Нэнси поняла, что он закончил свой рассказ.
— Дитрих, меня так поразила эта история, что я даже не знаю, что сказать.
— Ничего не надо говорить. Я рад, что смог, наконец, рассказать это кому-то, и, откровенно говоря, я даже не знаю, почему выбор пал именно на тебя.
— Дитрих, тебе что-нибудь известно о своих родителях, то есть о супругах Кламмер?
— Нет, ничего. Я старался о них не думать. Я даже потерял всякую связь со своим другом только потому, что он мог бы мне сообщить какую-нибудь информацию о них, или же им обо мне. Уехав из Германии, я даже хотел поменять фамилию, но вскоре передумал. Я убежден, что они и не стремились меня искать или связаться со мной. И, как ни странно, в этом меня убедила именно дверь, которую они так и не открыли, когда я отъезжал от дома. Эта закрытая дверь вычеркнула их из моей жизни...
Нэнси осталась у Дитриха еще на одну неделю. Она знала, что их связь будет довольно короткой, хотя бы по той банальной причине, что этот тихий и монотонно-однообразный райский уголок земли, этот дом и сам хозяин дома ей очень скоро наскучат. Она понимала, что Дитрих любит этот остров, свой маленький мирок, свою работу. Ей вспоминались иногда его слова: "Здесь тебя принимают таким, какой ты есть, а там, в Европе, тебя принимают таким, каким ты должен казаться". Ее же всегда тянуло в большие города, в комфортабельные номера отелей, в рестораны с респектабельной публикой, в оживленные кафе на террасах; она стремилась к новым искрометным впечатлениям, встречам и знакомствам...
IX
Намерение, возникшее у Нэнси под впечатлением глубоко взволновавшей ее истории Дитриха, семейной драмы Кламмеров, не давало ей покоя и по возвращении в Париж. Почему Дитрих хранил свою тайну жизни девять лет, не рассказывая никому, почему он прятал ее от всех и вдруг доверился только ей? Поделившись с ней своей сокровенной тайной, он как бы невольно вовлек ее в орбиту своей личной жизни. Глубоко сочувствуя Дитриху, она, вместе с тем, искренне жалела двух старых супругов, в одночасье лишившихся статуса родителей. Чем чаще Нэнси вспоминала рассказ Дитриха, тем явственнее чувствовала, что ей не безразлична судьба этих двух несчастных людей. Рассказ Дитриха казался ей незавершенным, драма этой семьи оставалась как бы без финальной сцены. С другой стороны, она убеждала себя в том, что ее все возрастающее желание узнать о судьбе отверженных родителей Дитриха является ни чем иным, как ее очередной причудой, а, может быть, и проявлением ее неуемного праздного любопытства, которое не давало ей покоя. "Но это не праздное любопытство, — убеждала она себя, — мне, действительно, хочется это выяснить для Дитриха, которому, уверена, не безразлична судьба этих людей". Нэнси вспоминала неоднократно его слова: "Захлопнутая мною дверь так и не открылась". "Но ведь можно попытаться открыть ее, — подумала она, — нет такой двери, которую при желании невозможно открыть, но, прежде всего, надо знать, зачем это надо делать". Так рассуждая, Нэнси заметила, что набирает номер телефона администратора отеля.
— Скажите, пожалуйста, мсье, как можно быстро добраться до города Киля?
— Это — город на севере Германии, мадам. Мне нужно время, чтобы выяснить это. Я вам позвоню, мадам.
— Благодарю, мсье.
Вскоре администратор позвонил и сообщил, что завтра есть рейс на Гамбург, а оттуда до Киля около двух-трех часов езды на машине или поездом.
— Вы хотите, чтобы вам заказали билет и зарезервировали номер в отеле, мадам Миллс?
— Да, сделайте это, пожалуйста. Спасибо. Я вернусь обратно через два дня.
Как только Нэнси приехала в этот город, она, не теряя времени, позвонила администратору отеля, в котором остановилась, и попросила его найти говорящего по-английски детектива. Она почувствовала некоторое замешательство в трубке, вызванное, очевидно, такой необычной просьбой клиентки, едва успевшей войти в свой номер.
— Простите, миссис Миллс, вы не могли бы повторить ваш вопрос? Мне показалась, что я вас не совсем понял, — чуть смущенно спросил администратор.
— Мне нужен детектив со знанием английского языка. Я, к сожалению, не владею немецким языком, а мне, как вы сами понимаете, необходимо поговорить с ним.
Администратор обещал найти такого человека. Через час он позвонил и сообщил, что нашел опытного детектива, владеющего английским языком, его фамилия Функ. Записав номер телефона детектива, Нэнси тотчас же позвонила ему. Она договорилась с ним встретиться у себя в номере. Через час раздался стук в дверь. Детектив был крупным мужчиной лет под пятьдесят. Нэнси пригласила его сесть в кресло, и когда он заметил, что она закурила, спросил: "Вы позволите?",— вытащил из кармана пачку сигарет и тоже закурил.
— Детектив, то, что я хочу, чтобы вы выполнили, на мой взгляд, не требует особых усилий, — сказала она. — Итак, в двух часах езды от Киля находится двухэтажный особняк, в котором живет пожилая супружеская пара — Эльза и Фридрих Кламмер. Лет десять назад, кажется, Фридрих Кламмер ушел на пенсию с должности юрисконсульта какой-то фирмы.
Детектив что-то записывал у себя в блокноте.
— Вы знаете название фирмы, в которой он работал и откуда ушел на пенсию? — спросил он.
— Нет, не знаю.
— Миссис Миллс, вы хотите, чтобы я выяснил, живут ли они в этом доме, а если нет, то где сейчас они находятся, не так ли?
— Да, мистер Функ. Вы меня правильно поняли, именно это меня интересует.
— И это все, что вы хотите узнать?
— Да, но прошу вас сделать это, как можно быстрее, я не намерена надолго задерживаться в Киле.
— Хорошо, миссис Миллс, думаю, что вы завтра во второй половине дня получите от меня всю интересующую вас информацию. Завтра я вам позвоню, и мы встретимся здесь же.
— Благодарю вас, детектив.
Договорившись об оплате, детектив попрощался и ушел.
На следующий день, как и было обещано, он позвонил в пять часов вечера.
— Когда к вам заехать? — спросил он.
— Если можете, то прямо сейчас, — ответила Нэнси.
— Хорошо, еду к вам.
Через полчаса детектив вошел в ее номер.
— Миссис Миллс, как мне кажется, я узнал то, что вас интересовало. Итак, мне удалось выяснить, что девять лет назад от супругов Кламмер ушел их сын, — детектив посмотрел в свой блокнот, — Дитрих, которому тогда было тридцать или тридцать два года. Почему он покинул отчий дом, что случилось в этой семье, никто, к сожалению, не смог мне ответить, ни соседи, ни его сослуживцы. Он ушел, и больше ничего о нем не слышали, и где он сейчас находится, также никто не знает. Но вас, миссис Миллс, как я понял, больше интересует судьба не их сына, а его родителей. Так вот, Эльза Кламмер после ухода сына из дома перестала общаться с окружающими ее людьми, вела замкнутый образ жизни, и через год она умерла от инсульта. А ее муж, Фридрих Кламмер, спустя два месяца после смерти жены был найден мертвым в своем доме.
— Мертвым?! Что с ним произошло? — спросила Нэнси.
— Он покончил с собой выстрелом в висок. Его тело нашел почтальон, который обратил внимание, что почтовый ящик герра Кламмера уже несколько дней не открывался и был забит газетами и корреспонденцией. И это ему показалась странным, так как хозяин дома всегда аккуратно забирал свою почту. Он решил выяснить в чем дело, не заболел ли герр Кламмер, и когда он подошел к двери его дома, то обнаружил, что она не заперта. Почтальон окликнул его несколько раз и, войдя в холл, увидел Фридриха Кламмера сидящим в кресле с откинутой назад головой, всего залитого кровью, а на полу, рядом с креслом лежал пистолет. Бедный почтальон в ужасе выбежал из дома и побежал к соседям звонить в полицию. На письменном столе Фридриха Кламмера нашли предсмертную записку, в которой говорилось, что он желает уйти из жизни и присоединиться к своей жене, и еще о каком-то возмездии. Ни в полиции, ни соседи, ни люди, знающие хорошо эту супружескую пару, так и не поняли, о каком возмездии шла речь в его записке, казалось, что он адресовал эту предсмертную записку какому-то неизвестному лицу, способному понять, что он имел в виду под этим словом. Но кому и что он хотел этим сказать, никто не понял. Этот секрет своей жизни Фридрих Кламмер унес с собой в могилу. В конце записки он завещал свой дом и все свое имущество германскому фонду помощи детям-сиротам. И сейчас там располагается детдом, говорят, он один из самых образцовых в стране. Вот и все, что я смог выяснить. Довольно печальная история, не так ли?
— Да, очень печальная, это трагедия целой семьи, — ответила она. — Вам, как детективу, наверно, интересно, какое отношение имею я к этой семье, не так ли?
— Вы можете не говорить мне об этом, миссис Миллс. Я ваше задание выполнил, а этот вопрос уже не относится к делу. Откровенно говоря, я сразу понял, что вы хорошо знакомы с сыном этой несчастной супружеской пары.
— Да, вы правы, детектив, я хорошо знаю Дитриха Кламмера, а историю его ухода от родителей я узнала совсем недавно, он сам мне все рассказал.
— Миссис Миллс, я хотел бы вас спросить, простите, но это профессиональная черта детективов, почему он ушел из дома, бросил родителей?
— Должна вас разочаровать, детектив, на этот вопрос я не могу ответить, могу только сказать, что он сейчас живет далеко за пределами Германии, и за все эти годы не имел никакой информации о них. Он, естественно, ничего не знает о печальной судьбе этих несчастных стариков. Кстати, он не знает о моем приезде сюда, я сделала это по собственному желанию. Но, наверно, я когда-нибудь расскажу ему об этом и передам ему все, что узнала от вас. Ну что ж, мистер Функ, я благодарю вас за хорошую работу. Я вам сейчас выпишу чек.
Нэнси, подписавшись, протянула детективу чек, он мельком бросил взгляд на него и поблагодарил. Он попрощался, но, выходя, остановился у двери. Она заметила это и спросила:
— Вы хотите мне что-то сказать, детектив?
— Позвольте мне на прощание вам сказать, миссис Миллс, что вы — удивительная женщина. Это не праздный комплимент, это действительно так, поверьте мне, уж я неплохо знаю жизнь.
Детектив улыбнулся ей и, еще раз попрощавшись, закрыл за собой дверь...…
Прилетев в Париж, у Нэнси возникло желание тотчас же сообщить Дитриху о том, что узнала от детектива, но этого не сделала, и, каждый раз откладывая написание письма, наконец, решила, что лучше это сделать позднее, когда она вернется домой, на свою виллу "Гортензия". Размышляя об этой печальной судьбе родителей Дитриха, Нэнси не могла не думать о нем. Она заметила, что стала часто вспоминать его, что ее мысли все чаще стали переноситься туда, на этот далекий остров, где она провела почти месяц рядом с ним. И тогда Нэнси ощутила, что впервые испытывает какое-то исподволь нарастающее желание снова увидеть его, быть с ним рядом. Однако она обратила внимание и на то, что наряду с этим желанием, в ней возникало и какое-то необъяснимое противодействие этим чувствам, появились какие-то обратные волны, которые сметали все ее мысли и желания, связанные с Дитрихом. И она пошла навстречу этим волнам, приняла их, потому что в глубине души не желала пленения сердца глубоким чувством. И вот тогда на месте смытого этими волнами образа Дитриха, вдруг, совершенно случайно, на очень короткое время оказался некий молодой, элегантный мужчина, живущий в соседнем номере отеля. Однажды, когда этот молодой человек заметил, что она ужинает одна, подошел к ней, и они познакомились. На следующий день он пригласил ее на ужин. Во время ужина, он не менее элегантно шутил и красиво смеялся, и Нэнси было легко и весело с ним, а когда после ужина, провожая ее в номер, он вошел за ней и закрыл за собой дверь, она не воспротивилась и подумала, что эта мимолетная встреча, наверно, так и должна была завершиться, признавшись себе, что ведь она сама хотела этого.
Часть вторая
I
Нэнси уже подумывала вернуться из Парижа домой, когда утром в ее номере раздался телефонный звонок. Звонил Пьетро.
— Как ты меня нашел? — спросила она.
— Ты ведь сама дала мне номер телефона отеля "Георг V", ты там, по-видимому, всегда останавливаешься.
Он сообщил, что уже находится в Марселе и может, если возможно, встретиться с ней в Париже.
Вечером следующего дня Пьетро заехал к ней в отель. Он хорошо выглядел, упрямый загар южных широт еще не сошел с его лица. Он вошел в номер с большим букетом цветов. Когда он поцеловал Нэнси, она ощутила, как растекается по ее телу трепетная осязательность ожидаемых наслаждений...…
Когда они вышли из отеля, перед Нэнси сверкнула вспышка фотоаппарата.
— Что вам угодно? — спросила она у фоторепортера.
— Мадам Миллс, прощу прощения, когда вы приехали в Париж? — спросил репортер, не обращая внимания на Пьетро.
Она не ответила и направилась к подъехавшему такси. Дотошный репортер просунул голову в открытое окно машины:
— Мадам Миллс, прошу прощения, как вы провели свой день в Париже?
— Великолепно, — ответила Нэнси и машина тронулась.
— Откуда, черт подери, взялся этот репортер? — возмутилась она.
— Эти папарацци не дают никому покоя, пристают как пиявки, — сказал в сердцах Пьетро.
Он, в отличие от ее образованного и рафинированного адвоката Гарри, привлекал Нэнси не только как мужчина, но и как простой, открытый и обаятельный человек, рядом с которым она чувствовала себя более раскрепощенной и уверенной в себе. Нэнси понимала, как непрочны нити, связывающие ее с мужчинами; она пришла к выводу, что вряд ли способна сейчас на глубокое чувство, осознавая при этом, что с такой подсознательной установкой она чувствует себя внутренне комфортно...
Она как-то спросила Пьетро, не скучал ли он на службе у Брайана, от которого он недавно ушел.
— Нет, я ушел не потому, что мне было скучно у него. Мне нравилась жизнь на его яхте. Просто уже пора иметь свое собственное дело.
— Там все напоминало жену мистера Галифакса. Он, очевидно, очень ее любил, но мне кажется, что память о жене не мешает ему любить других женщин.
— Конечно, он потерял любимую жену, но вовсе не потерял любовь к прекрасному полу, — ответил Пьетро...
— Когда мы посетили его яхту, он сказал, что его матросы не имеют права приводить туда женщин.
— Ты уже говорила мне об этом, помнишь? Этот, так называемый, запрет, естественно, не касался его самого. Он их приводил туда в любое время. Брайан — большой гурман, как в еде, так и в отношении слабого пола. У него в каюте побывало немало красивых женщин.
— Он приводил на яхту женщин легкого поведения? — спросила Нэнси.
— Нет, у Брайана изысканный вкус во всем. Впрочем, кто знает? Вряд ли он приводил на свою яхту уличных проституток. Иногда там оказывалась целая компания мужчин и женщин, и тогда музыка и веселье продолжались всю ночь.
— А куда он прятал большой портрет любимой жены во время этих оргий?
— Да, это интересно. Он заказал в Америке специальное устройство, которое, естественно, было скрыто от глаз посторонних. Нажатием кнопки занавес из особого материала под цвет стены, на которой висел портрет, опускался и закрывал портрет. Это делалось заранее, когда намечались такого рода встречи на яхте. Когда он пригласил Гарри и тебя на яхту, то знал, что это будет обычный коктейль, встреча со старым другом и ничего больше, и тогда не было необходимости закрывать этот портрет. Очевидно, он хотел специально вам его показать.
— Я не понимаю смысла держать портрет умершей любимой жены там, где он устраивает то, что, по-видимому, больше всего возмутило бы бедняжку при жизни, — сказала Нэнси.
— Ну, это чисто женский подход. Я думаю, что если бы его жена была жива, то вряд ли он вел бы такой образ жизни.
— Яхта носит имя его жены, а Брайан превратил "Эннолу" в плавучий бордель, — сказала она.
— Ну, это ты чересчур. Извини, Нэнси, но у тебя сложилось какое-то предубеждение в отношении Брайана. Я не психолог, но мне кажется, что ты к нему неравнодушна, он тебе нравится, не так ли?
— Ошибаешься, Пьетро, такие мужчины не в моем вкусе. Просто во всем этом — в портрете жены, выставленном на обозрение всем, кто поднимается на его яхту, в названии яхты, и тем более в том, что ты мне рассказал о нем, — я усматриваю что-то фальшивое, и все это попахивает явным лицемерием.
— У меня другое мнение на этот счет. Кстати, я не знаю, как бы он сам отнесся к твоему ночному визиту ко мне на яхту, но, к счастью, он об этом никогда не узнает. Ты меня своим ночным визитом просто поразила.
Они сидели в одном кафе на Больших Бульварах, там было почти безлюдно. Сбоку, за соседним столиком, завтракал молодой мужчина в круглых старомодных очках. Пьетро несколько раз бросал взгляд в его сторону. А потом тихо сказал Нэнси: "Посмотри на этого типа", — указывая глазами в сторону человека в старомодных очках: устремив взгляд в свое блюдо, он размеренными и замедленными движениями разрезал ножом мясо на очень мелкие кусочки, а затем, внимательно рассматривая, как бы изучая, каждый взятый вилкой кусок, отправлял, наконец, его в рот.
— От такого мужчины сбежит любая женщина, как только окажется с ним за одним столом, — тихо сказала она.
— Поэтому он и ест один. Ты лучше смотри на меня, как я уплетаю за обе щеки. Надеюсь, ты не сбежишь от меня после обеда.
Тут Нэнси ощутила на себе чей-то пристальный взгляд. Она заерзала на стуле и оглянулась по сторонам.
— Пьетро, у меня такое ощущение, будто кто-то пристально наблюдает за мной, — тихо сказала она.
— Тебе это, наверно, показалось. Кафе почти пустое.
— Посмотри, пожалуйста, нет ли кого-нибудь сзади меня за столом?
— Что с тобой, Нэнси, никто и не думает смотреть в нашу сторону. За одним столиком мужчина и женщина увлеченно беседуют друг с другом, они-то уж точно никого не видят вокруг себя, а за другим столом какой-то бородач в очках внимательно читает газету. Правда у него темные очки, и трудно догадаться, в какую сторону он смотрит. Больше никого там нет. Успокойся, Нэнси, никто и не думает следить за тобой. Каждый занят своим делом. Или ты кого-то остерегаешься? А? Нэнси Миллс, признавайся, — с напускной серьезностью в голосе сказал Пьетро. — Признавайтесь, мадам, вы ограбили банк или убили кого-то? Не убили ли вы, мадам, своего мужа?
— Перестань, Пьетро. Твои шутки довольно топорны.
— Извини, дорогая, я хотел тебя немного...…
— Не знаю, может быть, мне показалось, но сейчас это ощущение прошло, — сказала Нэнси.
— Тебя перестало беспокоить это? А ты знаешь.., — Пьетро окинул взглядом кафе, — тот бородач, который читал газету, ушел. Его нет за тем столом. Я не заметил, как он покинул кафе. Наверно, какой-нибудь репортер, вроде того вчерашнего...…
Когда утром они спустились в фойе отеля, администратор предложил вызвать такси, однако Нэнси отказалась. Они решили пройтись пешком.
— Скажите, мсье, как этот папарацци вчера вечером оказался здесь и каким образом он узнал, что я в Париже? — спросила Нэнси у администратора.
— Не знаю, мадам Миллс, у них такая профессия, видимо кто-то сообщил ему о вашем прибытии к нам.
— Но никто не знал о моем приезде, кроме моего друга, — она указала на Пьетро, — и парижского издателя. Как этот репортер мог узнать о моем приезде?
— Но вы же останавливаетесь всегда у нас, мадам, — сказал администратор.
— Ну и что же, у вас же много постоянных клиентов, не я одна живу здесь.
— Правильно, мадам, но вряд ли о них пишут в парижских бульварных газетах, вы, очевидно, их чем-то заинтересовали, а им нетрудно было узнать, в каком отеле вы находитесь. Это их работа. К сожалению, мадам, я ничем не смогу помочь вам в этом вопросе, это не входит в мою компетенцию. С этими репортерами всегда много хлопот. Извините, мадам, если у вас нет других вопросов, то меня ждут дела, — администратор вежливо откланялся...
Пьетро уехал через два дня. Он широко улыбался Нэнси и все время повторял: "Скоро мы опять встретимся, скоро мы опять с тобой увидимся", однако прощаясь с Пьетро, она подумала, что хотя ей и было хорошо с ним, но вряд ли они когда-нибудь еще встретятся.
II
Утром позвонил администратор и сообщил, что на имя Нэнси Миллс есть письмо. Через несколько минут в дверь постучали, и бой передал ей письмо. На конверте не было обратного адреса. Записка была напечатана на машинке по-английски. "Мадам, если вас интересуют некоторые подробности исчезновения вашего мужа Джона Миллса, — говорилось в записке, — прошу приехать ко мне сегодня в шесть часов вечера в аптеку, расположенную на улице Гастона Пино. На дверях аптеки увидите надпись "закрыто", но дверь не будет заперта. Приходите одна. Аптекарь Гаварни". Она перечитала письмо. "Что за странная записка. Кто такой аптекарь Гаварни? Откуда он знает историю Джона, и о каких подробностях он может мне сообщить?" Нэнси посмотрела на часы. Было половина двенадцатого. Она позвонила администратору.
— Скажите, мсье, далеко ли от нас улица Гастона Пино?
— Простите, мадам, но я не слышал о такой улице. Если вы сможете подождать несколько минут, я узнаю и перезвоню вам.
Это письмо встревожило Нэнси; она пыталась понять, кто этот загадочный аптекарь Гаварни. "Странно, Джон также был аптекарем, но он никогда в жизни не был в Париже и не мог знать этого человека..."…Ее размышления прервал телефонный звонок; администратор сообщил, что есть такая улица, она очень маленькая и ничем не примечательная, находится на окраине Парижа и на такси от отеля можно доехать приблизительно за час, может, чуть больше.
Таксист долго плутал по городу и, наконец, остановился у серого, приземистого двухэтажного дома на узкой и безлюдной улице. "Вот аптека, мадам". Расплатившись с водителем, Нэнси медленно направилась к дому. Было уже десять минут седьмого. На двери висела маленькая дощечка с надписью "закрыто". Нэнси остановилась перед ней в некоторой нерешительности, затем осторожно толкнула дверь, и она легко открылась. Аптека занимала небольшое помещение; рядом со стойкой аптеки поднималась узкая деревянная лестница. В помещении никого не было.
— Есть тут кто-нибудь? — громко спросила она.
— Прошу вас наверх, мадам, — раздался мужской голос из комнаты, куда вела деревянная лестница. В дверях этой комнаты появился мужчина с короткой бородой и в темных очках.
— Я аптекарь Гаварни. Прошу вас, мадам, поднимитесь в комнату, — сказал по-английски аптекарь.
Нэнси медленно поднялась по довольно крутым ступенькам лестницы. Она вошла в небольшую, слабо освещенную комнату: стол, диван, шкаф и два стула.
— Садитесь, пожалуйста, — предложил он ей диван, а сам устроился на стуле.
— Мадам Миллс, я побеспокоил вас и пригласил сюда по поводу смерти вашего мужа, — сказал он.
— Вы очень хорошо говорите по-английски, мсье. Вы — француз, но у вас американский акцент.
— Моя мать — американка, а отец — француз. Я свое детство провел с родителями матери в Сент-Луисе и учился в школе там же. Впрочем, это неважно.
— Итак, мсье Гаварни, что вы хотите мне сказать нового по поводу, как вы выразились в записке, "исчезновения" моего мужа Джона Миллса? И потом, вы не находите, мсье, что в Париже можно было найти более удобное место для нашего разговора?! — окинув взглядом комнату, с некоторым раздражением в голосе, сказала Нэнси.
— Вы правы, мадам, я с вами согласен, что моя непритязательная квартира — не самое удобное место для подобного рода разговоров. Однако, если вас, действительно, не устраивает мой дом, то мы можем отложить нашу беседу и встретиться попозже в удобном для вас месте.
— Ну уж нет, мсье Гаварни, я приехала сюда не для беседы, вы обещали передать мне некоторые сведения или подробности по поводу Джона Миллса и будьте любезны выполнить ваше обещание. У меня нет ни времени, ни желания для повторной встречи с вами. Поверьте, я имела все основания выбросить вашу записку в корзину и не приехать к вам.
— Почему же не поступили именно так, и пришли сюда?
— Не знаю, очевидно, эта ваша затея немного развлечет меня.
— Вы скучаете в Париже, мадам?
— Ближе к делу, мсье. Итак, я вас слушаю.
— Миссис Миллс, вы уверены, что вашего мужа нет в живых?
— Послушайте, мсье Гаварни, я пришла сюда не для того, чтобы отвечать на ваши неуместные, я бы сказала, возмутительные вопросы!
— Простите, мадам, я не хотел вас обидеть. Однако мой вопрос вполне серьезный, он относится к тому делу, из-за которого я вас вызвал сюда. Извините меня, миссис Миллс, но я вынужден отлучиться на пару минут. Прошу вас, мадам, подождите меня, не уходите.
Он встал, открыл желтую дверь, ведущую в соседнюю комнату. Она закрылась за ним. Нэнси удивилась столь неожиданному и поспешному уходу хозяина дома, она была раздражена и в некотором смятении, хотела закурить, но, не обнаружив в комнате пепельницы, спрятала сигареты обратно в сумку. Она вытащила оттуда маленькое зеркальце, посмотрела на себя и тогда обратила внимание на выражение тревоги, написанной на лице. Она слегка коснулась помадой губ и подправила прическу. Она все это делала, мысленно находясь за той дверью, которую только что закрыл за собой этот человек. Желтая дверь все больше привлекала ее внимание и чем-то беспокоила ее. Теперь, когда она осталась одна в этой убогой комнате, эта желтая дверь, которая закрылась за аптекарем, наводила на нее какой-то необъяснимый, смутный страх. Прошло уже несколько минут, а аптекарь не появлялся. Нэнси заворожено смотрела на дверь, ожидая чего-то. "Почему этот странный человек оставил меня здесь? Почему его нет так долго?.. Что он хотел мне сказать? Что он там делает?.." Биение ее сердца отдавалось в висках... Она хотела встать и убежать из комнаты, уйти из этой аптеки... И тут ей показалось, что кто-то наблюдает за ней...…Она ощутила на себе чей-то взгляд, как тогда в кафе, на Больших Бульварах. "Кто-то следит за мной, спрятавшись в соседней комнате, за этой желтой дверью...…Там не слышно ни единого звука, ни единого шороха... Что случилось с этим человеком? Куда он исчез? Чего я жду, почему не ухожу?.. Надо уйти отсюда, уйти поскорее. Уйти, убежать отсюда на улицу, на воздух..."…Ее охватило беспокойство, смешанное с чувством страха, она встала, медленно и осторожно стала направляться но не в сторону выхода, а к...…желтой двери. Тишина в этой маленькой, плохо освещенной комнате казалась ей зловещей; однако, какая-то неведомая сила толкала ее к этой желтой двери, за которой скрылся аптекарь. Она тихо и осторожно ступала, направляясь к ней... Она приблизилась к ней вплотную, остановилась и прислушалась... За дверью — ни звука... Пальцы ее правой руки коснулись и слегка нажали на холодную и гладкую поверхность двери; она поддалась и открылась легко и без скрипа.…Нэнси успела разглядеть в открывающемся перед ней пространстве комнаты книжный шкаф, комод, затем спинку низкой деревянной кровати... Чтобы увидеть другую половину комнаты, надо было широко распахнуть дверь. Нэнси осторожно и медленно открыла ее. Перед ней оказалась вся комната, куда падал приглушенный вечерний свет через зашторенное окно...…И тут, в проеме окна, она увидела темный силуэт стоящего во весь рост человека и, испугавшись, остановилась. Страх, охвативший ее, не позволил ей выразить удивление и спросить, почему он стоит здесь в темноте.
— Зажгите свет, — вдруг произнес он, не двигаясь с места. — Выключатель слева от вас.
Ненси вздрогнула от этих слов, разорвавших тонкую ткань тишины комнаты и прозвучавших, как приказ. Она молча подчинилась ему, как той самой неведомой силе, которая только что заставила ее подойти и открыть дверь в эту комнату; не переступая порога и не отрывая взгляда от темной фигуры мужчины, она протянула руку и на ощупь нашла выключатель. Одиноко висящая лампочка зажглась, осветив комнату и человека, стоящего у окна. Тут же раздался короткий крик Нэнси. Оцепенев, судорожно хватаясь за дверную раму, она стала скользить на пол, теряя сознание и не отрывая взгляда от окна, перед которым стоял...…ее муж Джон Миллс...…
III
В нос ударил резкий запах нашатыря, и Нэнси открыла глаза. Над ней склонился Джон Миллс, без бороды, без очков, без парика.
— Боже мой, Джон!.. Джон!.. — едва слышно произнесла Нэнси. Она закрыла ладонями лицо, будто хотела закрыться от призрака мужа.
— Да, Нэнси, это я, — тихо сказал он.
Она отняла ладони от лица.
— Тебе уже лучше, Нэнси? Ты потеряла сознание. Я перенес тебя на кровать, — сказал Джон.
Она подняла руку и осторожно коснулась его лица.
— Господи, это Джон!..…Не могу поверить, — сказала она и вдруг громко, содрогаясь всем телом, зарыдала.
Ее плеча коснулась рука Джона.
— Успокойся, Нэнси, не плачь, прошу тебя.
— Джон, что ты сделал, почему ты так жестоко обошелся со мной?
— Сейчас я тебе дам успокоительное.
Джон вышел и вскоре вернулся со стаканом в руке.
— На, выпей, пожалуйста, эти капли... Ну вот, сейчас ты успокоишься и тебе станет лучше.
— Не могу поверить. Не сон ли это? Джон, — она снова коснулась его лица. —Ты изменился, появилась седина...…
— Да, я изменился, а ты выглядишь потрясающе.
— Джон, неужели ты не хочешь меня обнять?
— Нэнси, прошу тебя, выслушай меня, пожалуйста, — прервал ее Джон. — У нас есть, что сказать друг другу. Твоя жизнь и моя жизнь резко изменились с тех пор, как Джон Миллс, безвестный аптекарь из Барлонга, покончил с собой...…
— Джон, о чем ты говоришь? Боже мой, как ты можешь сейчас говорить об этом? Почему ты все это затеял? Зачем тебе надо было все это? Как ты оказался здесь?
— Нэнси, послушай, у меня с тобой будет важный разговор. Только прошу тебя, сядь и внимательно выслушай меня. Вот так... Тебе уже хорошо, не так ли? Хочешь, покури... Вот пепельница...… Ты готова слушать меня? Так вот, когда я узнал, что ты в Париже, уже ни одна сила не могла удержать меня, и я должен был с тобой встретиться.
— Джон, скажи мне, как ты попал в Париж? Как ты узнал, что я здесь? — спросила она. — Как ты смог найти меня в этом огромном городе? Ты не хочешь ответить на мои вопросы?
— Нэнси, погоди, не торопись. Сейчас я тебе все объясню. Только прошу, выслушай меня до конца. Так вот, оказавшись в Париже (я опускаю многие детали, которые, на мой взгляд, не имеют отношения к нашему сегодняшнему разговору), я смог обустроить свою жизнь благодаря Франсин, с которой я встретился в первый же месяц моего пребывания здесь. Эта замечательная женщина помогла мне во всем, — благодаря ей мне удалось получить вид на жительство на имя Жана Гаварни, я смог найти и этот дом, который я снимаю по очень сносной цене. Живу я здесь один, у нее своя комфортабельная квартира в городе. Так вот, через несколько месяцев после моего приезда в Париж, я стал выписывать из Штатов нашу местную газету "Барлонг ньюс", которая, как ты знаешь, довольно подробно информирует о жизни нашего маленького города. Около полугода не было никакой интересующей меня информации, но однажды я прочел сообщение о том, что в Бостоне, в издательстве "Купер" вышел роман Джона Миллса "Подстреленный кондор". Скромный аптекарь посмертно стал большой гордостью маленького Барлонга. Я узнал также, что миссис Нэнси Миллс стала правопреемницей Джона Миллса, и я знаю, какую активную роль ты сыграла в популяризации моих книг. Я был поражен успехом моих книг. Я стал следить за посмертной славой Джона Миллса и узнал кое-что и о жизни вдовы писателя. Ты стала вдовой знаменитого писателя, и о тебе немало пишут, особенно в бульварных газетах. Скажу откровенно, я никогда не предполагал, что ты проявишь такую завидную предприимчивость в деле издания моих произведений. За это я буду до последних дней моих благодарен тебе. Ты ведь могла выбросить мои рукописи или сжечь их. Естественно, вряд ли ты сама смогла бы справиться, тебе, по-видимому, помогли в этом деле, и, мне кажется, в первую очередь, твой деятельный бизнесмен.., Сол Бентам.
— Как ты узнал о нем? — удивленно спросила Нэнси. — Я тебе все объясню...
— Не надо никаких объяснений, — прервал ее Джон, — это просто смешно в данной ситуации. И ты думала, что я не знал о твоей связи с ним? Конечно, я мог бы развестись с тобой, узнав об этом, но у меня тогда были другие планы. Я не хотел, чтобы люди подумали или предположили, будто Джон Миллс утопился из-за банального адюльтера.
— Ты, скорее, должен благодарить Сола, а не меня. Если бы не он, то вряд ли я вообще решилась бы взяться за публикацию твоих рукописей, о которых, как ты просил в своей записке, я должна была "позаботиться". Хотя наши пути разошлись, я всегда буду признательна Солу за это. Однако ты все же не ответил на мой вопрос о том, как ты узнал, что я в Париже, и как ты меня нашел?
— Я же сказал, что я внимательно следил за прессой, как американской, так и местной. Когда я прочитал в книжном обозрении, что скоро выйдет в свет во французском переводе мой роман "Подстреленный кондор", я понял, что надо ждать твоего визита в Париж. Ведь ты любишь путешествовать, и я помню, что ты мечтала поехать в Европу. Я позвонил в издательство и спросил, когда приедет на презентацию книги вдова Джона Миллса; сказал им, что я американец, хотя это и так было ясно по моему акценту, и что хотел бы встретиться со своей соотечественницей; они без лишних вопросов сообщили мне дату твоего приезда. А что касается отеля, в котором ты остановилась, то я договорился с одним репортером бульварной газеты, и за определенное вознаграждение он без труда нашел тебя. Я тебя видел в отеле с одним респектабельным мужчиной.
— Это был мой адвокат. Значит, ты постоянно следил за мной в Париже?
— Ну не совсем так, мне же надо работать в аптеке, к счастью, Франсин — провизор и иногда помогает мне при необходимости. Теперь хочу ответить на твой вопрос, который тебя больше всего интересует, почему я так поступил, зачем устроил эту инсценировку самоубийства? Чтобы ты смогла понять меня, хочу тебе напомнить сюжет моей новеллы "Побег".
— "Побег"? Она помещена во всех трех изданиях сборника новелл Джона Миллса. Но при чем тут эта новелла? — удивилась Нэнси. — Я очень хорошо знакома с ее сюжетом. Джон, ты же устроил эту встречу не для того, чтобы рассказывать мне сюжеты своих новелл. К чему, действительно, весь этот разговор? Я сейчас, как во сне, еще не могу полностью осознать, что вижу тебя наяву, что ты жив и сейчас рядом со мной. Джон, дорогой, оставим эти разговоры на потом.
Она приподнялась, потянулась к Джону, желая поцеловать его. Джон отодвинулся и сказал:
— Не надо, Нэнси. Мы не для этого встретились здесь.
Она удивленно посмотрела на Джона.
— Джон, что с тобой? Мы же опять вместе. Я тебя понимаю, после столь долгой разлуки мы должны...…
— Нэнси, мы ничего не должны. Я тебя позвал сюда, чтобы поговорить не как со своей женой, а как с вдовой Джона Миллса.
— Что ты говоришь, Джон? Я тебя не понимаю, что значит поговорить с вдовой, что ты хочешь этим сказать? Я уже не вдова и, по крайней мере, странно это слышать от тебя, Джона Миллса, который сейчас сидит напротив своей жены в этой комнате.
Она поднялась с кровати, встала, закурила сигарету; Джон заметил, что ее рука слегка дрожит. Он понял, что Нэнси никак не ожидала такого оборота дела.
— Ты хочешь знать, что толкнуло меня на такой шаг? Я должен все же вкратце обратиться к "Побегу". Персонаж этой новеллы неожиданно для всех — жены, друзей, окружения — бросает свой дом, свою добропорядочную в ее обыденности и благополучную в глазах других жизнь и, уплыв в море, кончает жизнь самоубийством. Однако он, на самом деле, инсценировал самоубийство и, порвав с прежней жизнью, уехал в далекую страну. Мой персонаж, по ходу написания новеллы, научил меня, как поступить и как жить дальше. Такое бывает в литературе, когда вымышленный персонаж, следуя логике создаваемого сюжета, как бы диктует автору свои поступки или свой образ жизни. Но, на самом деле, подсознание автора осуществляет этот диктат посредством выдуманного им персонажа. Написав эту новеллу, я долго размышлял и нашел ключ к моему дальнейшему существованию. Оставалось только внутренне подготовиться и обдумать детали. Таким образом, я нашел ответ на мои мучительные вопросы, я нашел выход из лабиринта моих сомнений и блужданий. Фактом "моей смерти" в глазах других, в глазах среды, с которой я был связан видимыми и невидимыми нитями, я освободился от этих пут, я освободил себя; своей "смертью" для других я освободил самого себя для новой жизни.
Нэнси курила, слушая Джона.
— Должен тебе признаться, что идея "самоубийства" подталкивалась также задуманным мною экспериментом, идеей, ставшей этаким бесенком, неотступно преследующим меня. И успех этого эксперимента превзошел все мои ожидания. Он блестяще удался. Джона Миллса признали, и он стал знаменитым не только благодаря своему таланту, но, может быть, и потому, что с его именем была связана жизненная трагедия. Над его именем вознесся своего рода ореол мученичества, и читатели его произведений, окунаясь в них, подсознательно стали искать какую-то мистическую тайну судьбы самого автора. Сан святого получают только умершие...…
— Джон, но ты никак не можешь отнести себя ни к мученикам, ни, тем более, к святым, так как ты пошел на обман, даже, я бы сказала, на надувательство. Выбранный тобой способ, или, как ты говоришь эксперимент, попахивает авантюризмом.
— Но я говорю не о себе, а о чувствах читателей Джона Миллса. Прошу тебя, Нэнси, выслушай до конца. Итак, я сидел по вечерам и читал книги, написанные Джоном Миллсом, критические заметки и отзывы о его творчестве, читал все, что писали обо мне, и довольный, потирая руки, насмехался над издателями и критиками, над читателями, над всем миром. А тем временем вдова писателя превращается в богатую женщину, имеет роскошную виллу, занимается благотворительностью, ездит по миру, останавливается в фешенебельных отелях, словом, ведет прекрасный образ жизни. О нет, не подумай, что я упрекаю тебя, на это у меня нет прав. Но время шло, и оно работало против меня. Никто никогда не может обмануть время. Во мне постепенно стало угасать торжество победителя, я стал чувствовать, что обманываю самого себя. Каждый вечер, в этой комнате, я задавал себе вопрос: что же дальше? Как же я буду жить дальше? И постепенно в меня начал проникать червь сомнения, который стал медленно разъедать мою душу. Это были сомнения в правильности моего эксперимента, сомнения, которые обычно нарушают душевное равновесие. Я смотрел на лежащие передо мной книги Джона Миллса и чувствовал зияющую пустоту моей непричастности к его успеху, к тому, о чем мечтает любой творец, будь то романа, научной теории, симфонии или картины, а именно, быть услышанным, оцененным, признанным при жизни. Я видел себя в каком-то абсурдном ракурсе отстраненности и полной обделенности всем тем, что было связано с именем Джона Миллса, будто меня вышвырнули вон с пиршества моей собственной славы; я чувствовал себя отчужденным от собственного детища — написанных мною книг, которые вовсе не принадлежали мне, а другому человеку, чужаку, который вдруг вторгся в мою размеренную жизнь. Мне стало казаться, что эти книги написаны не мной, а другим человеком, и, что этот человек, злорадствуя, насмехался с обложек его книг надо мной. Каждая выходящая в свет книга Джона Миллса стала больно стегать по моему сердцу; каждая восхваляющая его критическая заметка воспринималась мною как издевательский хохот. Я стал воспринимать его успех как свое поражение. В меня тогда вселился бес непреодолимой, гложущей мое существование зависти, я стал завидовать Джону Миллсу так, как никому и никогда в жизни. Я стал терять душевное равновесие; надо было что-то предпринять, что-то делать, иначе сошел бы с ума. И вот тогда я решил бросить вызов ему, решил побороться с ним, вступить в единоборство со своим смертельным врагом по имени Джон Миллс, несмотря на то, что осознавал, что бросаю вызов призраку великана. Решение пришло, когда однажды какая-то внутренняя сила усадила меня за этот письменный стол, за эту пишущую машинку и заставила писать, и я начал писать свой роман; писал его с ожесточением и вдохновением, — ожесточение порой становится матерью вдохновения. Я почти забросил все дела аптеки, и Франсин пришлось взять на себя заботы по ней.
— Джон, скажи мне, только откровенно, этой женщине известна твоя история? Знает ли она кто ты на самом деле? Знает ли она...…
— Я понял, что тебя интересует. Нет, она не знает, что я писатель Джон Миллс, не знает ничего и об инсценировке самоубийства. Она только знает, что я американец, решивший жить во Франции. Знает также, что я работал аптекарем. С ней мне повезло еще в том, что она, не в пример большинству представительниц слабого пола, оказалась нелюбопытной женщиной. Она поняла, что какие-то обстоятельства заставили меня уехать из моей страны и переехать во Францию. Вот и все, мне кажется, что я смог ответить на твои вопросы. Извини, но я хочу закончить свой рассказ, потому что это важно для тебя. Ты, очевидно, устала слушать меня. Одним словом, я написал роман и понял, что в нем мое единственное спасение. Эта книга — лучшая, на мой взгляд, из всех написанных мною, и она должна выйти в свет как новый роман Джона Миллса...
— Новый роман? Ты здесь написал роман? — спросила Нэнси и тогда обратила внимание на стоящую на столе в углу комнаты пишущую машинку.
— Да, новый роман, и в нем мое спасение.
— Джон, это замечательно, я все тебе устрою, я опубликую твой новый роман, — сказала Нэнси. — Кроме того, я хочу тебе сказать, что независимо от того, будем ли мы опять вместе или ты останешься здесь со своей Франсин, с сегодняшнего дня ты можешь распрощаться с этой убогой квартирой и купить себе новый дом и аптеку. Ты ни в чем не будешь нуждаться и начнешь новую жизнь.
Джон усмехнулся:
— Ты хочешь, чтобы я стал приживалом у вдовы Джона Миллса? Неужели ты думаешь, что я соглашусь на твое предложение?
Джон подошел к письменному столу, открыл полку, извлек оттуда толстую папку и, хлопнув по ней рукой, сказал:
— Вот он, мой роман! Знаешь, что я сделаю? Я сам, лично, предложу его Куперу, издателю Джона Миллса. Ха, представляю состояние достопочтенного мистера Купера, когда перед ним предстанет, выплыв со дна океана, сам Джон Миллс, да еще со своим новым романом.
— Джон, хватит шутить, этот вопрос я сама решу, — сказала Нэнси.
— Я вовсе не шучу. Мне абсолютно не до шуток. Я говорю серьезно и это осуществлю.
— Джон, подумай, на что ты идешь. Это смешно. Тебе ведь никто не поверит. Послушай, Джон, дай мне этот роман, я сама отдам его мистеру Куперу. Я ему скажу, что недавно обнаружила его в архиве Джона Миллса, и весь гонорар, до последнего цента, будет перечислен на твой счет в банке, на имя Жана Гаварни, кроме того, ты получишь гонорары за все последующие издания этого романа.
— Нет, Нэнси, не уговаривай меня, это мой роман, и судьбу этой книги я должен решить сам. Так же, как и судьбу всех последующих моих произведений. Во мне еще не умер писатель.
— Мы что-нибудь придумаем насчет твоих будущих произведений. А изданием этого романа я сама могу распорядиться. По договору издатель без моего согласия не сможет ничего опубликовать.
— Нет, Нэнси, я уже тебе сказал. Я сам должен заняться этим. Я сделаю так, как решил. Ты тут ни при чем, — сказал Джон.
— Я тут ни при чем?! Ах вот как! — Нэнси изменилась в лице. — Ты хочешь сказать, что отныне, все, что связано с Джоном Миллсом меня больше не касается?! Послушай, Джон, я уже поняла, какое ты испытываешь чувство ко мне, хотя я ни в чем перед тобой не виновата. Я понимаю твое состояние. Ты осуществил, как я поняла, некий эксперимент над самим собой, вследствие чего оказался, судя по твоему красочному рассказу, банкротом. Твой эксперимент провалился, рухнул, раздавив под развалинами своего создателя, и ты, как я поняла, глубоко страдал. Однако, как не трудно было догадаться с твоих слов, этим экспериментом ты осчастливил только меня, а сам стал его жертвой. Но, с другой стороны, твой эксперимент блестяще удался, иначе твои рукописи сегодня пылились бы в ящиках твоего письменного стола в Барлонге, либо валялись бы в подвале. Ты, конечно, не мог тогда предположить, что успех задуманного тобой плана обернется против тебя и принесет тебе такие душевные страдания. Ты потерял себя, Джон, ты решил поиздеваться над собственной судьбой, над собственной жизнью, а дразнить судьбу нельзя, она слишком серьезная штука, чтобы тянуть ее за хвост, но ты это сделал и она больно лягнула тебя, и ты потерял самого себя. Ты ненавидишь Джона Миллса и его книги, ты ненавидишь и меня как вдову Джона Миллса, тебя преследуют и мучают его успех и мое благополучие, тебя гложет зависть и одновременно неуемное тщеславие, которое, очевидно, долго подавлялось раньше. Ты потерял себя, Джон, потому что сейчас ты, действительно, почувствовал себя утопленником. Сейчас ты хочешь снова бросить вызов всем — мне, Куперу, читателям Джона Миллса, его поклонникам и почитателям, зарубежным издателям, критикам и, самое главное, опять самому себе и своей судьбе. Ты теперь хочешь, чтобы слава и успех гладили тебя по шерстке, тебе хочется взять этот успех в собственные руки, почувствовать его и, как золотую монету, попробовать на зуб. Разве ты не понимаешь, что из твоей новой затеи ничего не выйдет. До сих пор ты следил за спектаклем, спрятавшись за кулисами, а сейчас хочешь вдруг ворваться на сцену и сорвать спектакль. Но тебя только засмеют и вышвырнут со сцены...…
— Браво! Мои аплодисменты! — театрально воскликнул Джон. — Отличный монолог, но мы не на сцене, Нэнси, и меня не вышвырнут и не засмеют. Тут будет не до смеха. А если кто и будет смеяться, то только я.
— Джон, будь благоразумен. Извини меня, но это какой-то бред. Тебе надо успокоиться. Дай мне этот роман, и я завтра же полечу к Куперу, и он опубликует его.
— Нет, Нэнси, это не бред больного. Я все уже обдумал и решил, и меня никто не сможет остановить. Я сам поеду к Куперу, и он издаст мой роман.
— Ну что ты заладил одно и то же, Джон, одумайся, это же безумная идея, и грустно видеть, как ты одержим ею. Чего ты добиваешься? Жизнь — это не роман, создаваемый фантазией писателя, который может одним росчерком пера вычеркнуть целые страницы из жизни персонажей или добавить то, что ему нравится.
— Это моя жизнь, я сам за нее в ответе, — сказал Джон.
— Безусловно, но ты забываешь, что своей затеей, если ты, действительно, хочешь ее во что бы то ни стало осуществить, вовлечешь в этот безумный спектакль не только меня и Купера, но и многих людей. Думаю, что в ответ последуют действия со стороны тех, кого это коснется. Уверяю тебя, встречи с распростертыми объятиями не будет. Подумай об этом.
Нэнси встала и направилась к двери.
— Запиши мой номер телефона в отеле, — сказала она. — Впрочем, ты, по-видимому, узнал и это. Ведь это ты был в кафе, как маскарадный персонаж, с накладной бородой, в черных очках и в парике. Надеюсь, ты в них больше не будешь нуждаться. Подумай над тем, что я тебе сказала и завтра позвони мне.
Нэнси, не попрощавшись, вышла из комнаты, медленно спустилась по лестнице, и за ней захлопнулась дверь.
IV
Джон не позвонил ни утром, ни вечером следующего дня. В Нэнси еще тлела смутная надежда, что Джон после долгого вчерашнего разговора откажется от своего решения. Найдя в справочнике номер телефона аптеки, она сама позвонила ему.
— Аптека Гаварни, — раздался в трубке голос Джона.
— Добрый вечер, Джон.
— Добрый вечер, Нэнси, — ответил он.
Наступила пауза.
— Ты не хочешь мне ничего сказать? — спросила Нэнси.
— Мне кажется, мы обо всем вчера поговорили. Я уже все сказал и думаю, ты меня хорошо поняла.
— Я поняла, что ты безумец, — сухо сказала она.
— Может быть, — ответил Джон. — Если тебе не нравится мое решение в силу ряда обстоятельств, это не значит, что я должен отказаться от его осуществления.
— А я другого мнения на этот счет. Прощай, Джон, — Нэнси повесила трубку.
Она подошла к столику, где стояла недопитая бутылка после отъезда Пьетро, налила виски в стакан, жадно выпила и, закурив, подошла к окну. Нэнси поняла, что с этой минуты в ее жизни начинается новый отсчет времени, что мир "вдовы писателя Джона Миллса", в котором она жила в этой своей новой ипостаси, воспринимая себя, как ей казалось, свободной и счастливой женщиной, — этот самый мир внезапно оказался под угрозой и может рухнуть в одночасье и, что ей необходимо, во что бы то ни стало, его спасти. "Нужно что- то предпринять и остановить этого сумасшедшего"; она снова мысленно вернулась к встрече и разговору с Джоном. Нэнси ощутила в себе какую-то новую эмоциональную волну; пытаясь понять, что это может означать, она вдруг получила ответ, пришедший ей в голову не в процессе трудных размышлений, когда какая-то мысль, под воздействием чувств, долго и настойчиво созревает где-то в глубинных пластах сознания, чтобы затем вкрадчиво вползти в него и занять там свое прочное место, — этот ответ возник спонтанно, с пугающей неожиданностью своей несомненности, и он выражался в доселе не испытанном ею состоянии, — в возникшем новом чувстве глубокой и всепоглощающей ненависти к человеку, и этим человеком стал Джон Миллс, он же аптекарь Гаварни. Она никогда не испытывала подобного чувства и теперь, когда оно полностью овладело ее сердцем и сознанием, Нэнси поняла, что эта непреодолимая ненависть к Джону Миллсу требует новых действий, и это чувство тотчас же наполнило ее желанием действовать...
Нэнси почувствовала голод, она позвонила и заказала ужин в номер. Ей не хотелось спускаться в ресторан; надо было остаться в номере и спокойно обдумать свои дальнейшие действия.
Утром она позвонила в администрацию и заказала машину напрокат.
— Какую вам машину, мадам? — спросили у нее.
— Любую, мне надо немного поездить по Парижу, — ответила она.
— Через час вас устроит?
— Вполне, спасибо, мсье.
Но Нэнси не стала дожидаться, пока закажут машину и, выйдя из отеля, направилась в сторону "Галери Лафайет". Она неоднократно посещала этот знаменитый магазин, но сегодня она торопилась и ее раздражала сутолока и шум снующих по этажам покупателей. Подойдя к отделу, где продавались парики, взяла один и примерила. В парике она едва узнала себя в зеркале. "К вашим голубым глазам длинные черные волосы очень идут", — сказала ей молодая улыбающаяся продавщица. И хотя это она сказала по-французски, Нэнси поняла и в ответ улыбнулась. Она купила парик и вышла из магазина, даже не останавливаясь перед витринами, которыми она обычно всегда любовалась. Вернувшись в свой номер, стала снова примерять парик и, надев темные очки, которые носила еще на Мадагаскаре, подошла к зеркалу; посмотрев на себя, вслух произнесла: "Нэнси, я не узнаю тебя. Ты — другая женщина". Ей позвонили и сообщили, что машина стоит у входа в отель.
Нэнси спустилась в холл, администратор протянул ей ключи от машины и приказал бою проводить мадам. Подойдя к машине бой галантно открыл ей дверь, и она, поблагодарив, дала ему чаевые. Машина вначале не очень слушалась ее, но вскоре она стала чувствовать себя увереннее. В бардачке машины оказалась карта Парижа. Проехав минут десять, она остановилась в одном безлюдном переулке, вытащила из сумки парик и, надев его, подправила перед зеркалом. Нэнси ехала довольно долго, часто поглядывая на часы, несколько раз останавливалась, чтобы свериться с картой Парижа, и старалась запомнить маршрут. Наконец, она въехала на улицу Гастона Пино и сразу узнала стоящий на отшибе приземистый двухэтажный дом Джона. Она остановила машину чуть поодаль от него, у противоположного тротуара. В аптеке горел свет, так как единственным источником дневного света была наполовину застекленная квадратными рамами входная дверь. Электрический свет хорошо освещал помещение аптеки, и Нэнси заметила перед стойкой молодую женщину с короткой стрижкой светлых волос." Это, очевидно, та самая Франсин", — подумала она. Кто-то вышел из аптеки, и в открытый проем двери она лучше смогла разглядеть ее: "Она издали чем-то похожа на Мари-Луиз". В аптеке остался один клиент. Женщина в аптеке что-то делала у стойки. Нэнси завела мотор, посмотрела на часы и, запомнив время, уехала. Она старалась ехать по тому же маршруту; остановив машину у входа отеля, запомнила время, потраченное на дорогу.
Вечером, зная, что аптека уже закрылась, Нэнси позвонила Джону из своего номера. Долго никто не отвечал, и она уже хотела положить трубку, но услышала его голос:
— Аптека Гаварни.
— Здравствуй, Джон, извини, что побеспокоила тебя.
— Я был наверху, а телефон внизу. В чем дело, Нэнси, неужели ты снова собираешься меня уговаривать? — спросил Джон, и в его голосе она ощутила нотки раздражения.
Нэнси почувствовала клокочущую ненависть к этому человеку на другом конце провода, человеку, пытавшемуся разрушить ее жизнь; однако она собралась и спокойным голосом сказала:
— Я не собираюсь делать этого. Я хотела поговорить с тобой кое о чем. Я долго размышляла и пришла к выводу, что, в конечном счете, это твое право осуществить то, что задумал. Однако есть детали, мне хорошо известные, которые могут помешать тебе в этом деле, и я хотела бы поговорить о них, чтобы облегчить твою задачу.
— Ты хочешь помочь мне? — с сомнением в голосе спросил Джон.
— Ты, может быть, и не поверишь, но я, действительно, хочу тебе помочь, не претендуя при этом ни на что. Наши пути разошлись, но мы можем остаться друзьями, если, конечно, ты не против этого.
— Ну что ж, рад слышать это, хотя и не перестаю удивляться.
— Если ты согласен с моим предложением, я хотела бы с тобой встретиться в холле отеля "Пента", это в районе Дефанс.
— А почему в "Пента", а не твоем отеле "Георг V"? — спросил Джон.
— Я не хочу в моем отеле, по чисто женским соображениям, — ответила Нэнси. — Отель "Пента" далеко от тебя?
— Конечно, далеко, мне надо проехать почти через весь город. А разве нельзя встретиться где-нибудь поближе?
— Хорошо, назови место. Где ты хотел бы со мной встретиться. Только не в твоих краях, а где-нибудь в центре. Кстати, ты можешь взять с собой и Франсин, не очень-то красиво оставлять ее дома, а самому идти на свидание с женщиной, — с игривостью в интонации сказала Нэнси.
— А при чем тут Франсин, я могу делать то, что нахожу нужным. Кроме того, она уже давно у себя дома.
Это сообщение обрадовало Нэнси, потому что она именно это хотела узнать.
— Ну, хорошо, извини. Джон, скажи мне честно, она одобряет твою затею с публикацией романа?
— Как она может что-то одобрять или не одобрять, когда даже не знает, кто я такой на самом деле, я, кажется, тебе уже говорил об этом у меня. Она думает, что я пишу для своего удовольствия, что-то вроде хобби.
— Впрочем, это неважно. Мы никак не можем определить, где нам лучше встретиться, — сказала Нэнси.
— Встретимся в том же кафе на Больших Бульварах, где ты была с одним симпатичным молодым человеком, согласна?
— Ах да, там, где ты сидел сзади меня с бородой и со всеми прочими цирковыми атрибутами и следил за мной. Лучше бы уж сразу надел какую-нибудь карнавальную маску, чтобы не мучиться с ними.
Джон ничего не ответил.
— Хорошо, я согласна встретиться там. Тебя устроит завтра в девять часов вечера?
— Договорились, пока, до завтра, — сказал Джон и повесил трубку.
Нэнси подошла к столу, налила себе виски, закурила сигарету и, выпустив дым, вслух сказала: "Итак, мистер Джон Миллс, часы запущены, игра началась, посмотрим, кто победит". Она позвонила администратору и попросила заказать для нее билет на завтра, на ночной рейс в Нью-Йорк.
V
Утром следующего дня, позавтракав в ресторане отеля, Нэнси вышла прогуляться по городу. Проходя мимо маленького магазина электротоваров, она вошла туда и купила маленький фонарик. Во время своего первого пребывания в Париже с Гарри, она была в другом состоянии духа, вызванном радостным упоением "открытия" этого великого и уникального города. Тогда рядом с ней был человек, который старался показать ей все, что мог предложить гостям Париж и, что особенно нравилось Нэнси, — он умел поддерживать тональность той музыки счастья, которая наполняла ее душу. Сейчас ее мысли были сосредоточены на сегодняшнем вечере. Пообедав в каком-то ресторане, она взяла такси и вернулась в отель. Отдохнув немного, стала укладывать чемоданы. К восьми вечера она стала собираться: взяла маленький саквояж, который легко складывался, положила туда фонарик, парик и тонкие кожаные перчатки. Она посмотрела на часы, бросила взгляд на упакованные чемоданы и, прежде чем уйти, взяла со стола бутылку виски и прямо из горла отпила несколько глотков. Спустившись вниз и удостоверившись, что билет на самолет уже готов, вышла из отеля, села в свою машину. Она поехала по знакомому маршруту, который хорошо запомнила. Около ближайшего кафе остановила машину и, сунув в сумочку парик, вошла туда. Там было дымно и шумно. Нэнси медленно направилась вглубь помещения и увидела ведущую вниз лестницу; спустилась вниз в женский туалет. Там никого не было; она быстро надела перед зеркалом парик, чуть-чуть подправила и расчесала его, вышла из туалета, поднялась наверх и направилась прямо к выходу. Она поймала на себе удивленный взгляд бармена у стойки и молодой официантки у переднего столика. "Я понимаю их удивление — только что в бар вошла одна женщина, а выходит оттуда совсем другая", — подумала Нэнси. Она, провожаемая удивленным взглядом молодой официантки, села в машину и уехала. В восемь часов она припарковалась у противоположного от аптеки тротуара. Стало темнеть. В аптеке горел свет. Минут через десять там потух свет, и несколько минут спустя из-за дома выехала машина. "Он машину ставит во дворе, там есть, видимо, черный ход", — подумала Нэнси. Она закурила и посмотрела на часы: "До нашего свидания в кафе на Больших Бульварах осталось двадцать минут". Уже стемнело; улица была малолюдна, иногда мимо проезжали машины. "Смелее, Нэнси, пора", — сказала она вслух, выбросила сигарету в окно, натянула на руки перчатки, взяла фонарь и вышла из машины; хотела было закрыть дверь, но вспомнила о саквояже. Она взяла его и, осмотревшись вокруг, направилась к дому. Нэнси действовала спокойно и уверенно. Подойдя к двери аптеки, снова огляделась и, сложив саквояж, плотно прижала его к стеклу двери и сильно ударила кулаком. Окно не поддалось. "Это только в фильмах бывает с первого удара", — подумала она и со всего размаха ударила локтем по прижатому к окну саквояжу; окно разбилось, и осколки стекла посыпались на пол. Улица была пустынна, и вряд ли кто-нибудь мог услышать шум разбитого стекла. Нэнси просунула руку в зияющее отверстие разбитого окна, пальцами нащупала замок и открыла его; вошла в дом, под ее ногами хрустнули осколки разбитого стекла; она закрыла дверь, включила фонарь и, освещая лестницу, стала подниматься по ней. Желтая дверь была распахнута, и она вошла в комнату. "Я эту дверь запомню на всю жизнь", — мелькнуло в ее голове. Она осветила стоящий в углу письменный стол и стала открывать его ящики; там обнаружила только две папки с рукописями, а ей нужна была та обтянутая коричневым коленкором толстая папка с машинописью, которую ей недавно показывал Джон. Ее не оказалось в ящиках письменного стола. В висках стучало, голова под париком вспотела. Она повернулась и направила свет на книжный шкаф; луч фонаря, скользя по корешкам книг на полках, медленно прошелся по рядам. Она подошла к комоду и хотела его открыть, но он был заперт на ключ. "Черт, где же она", — прошептала Нэнси. Сердце стало учащенно биться, лицо покрылось потом. Нэнси, уже теряя надежду, остановилась посередине комнаты, направляя луч фонаря в разные стороны. Собираясь уже выйти из комнаты, она вдруг поймала взглядом в промелькнувшем луче фонаря то, что искала, — на письменном столе, за пишущей машинкой с заложенной в каретку бумагой, лежала толстая папка. Нэнси устремилась к столу, освещая ее фонарем; она открыла папку, увидела под направленным лучом фонаря аккуратно сложенную кипу отпечатанных на машинке страниц. "Наконец-то. Вот это то, что мне нужно", — проговорила она про себя, и осторожно положила папку в саквояж. Облегченно вздохнув и торжествуя, она еще раз проверила, открывая все ящики письменного стола: "А теперь, можно забрать и рукописи этого романа", — подумала она. В верхнем ящике была всякая мелочь — карандаши, шариковые ручки, бобины с черной лентой для пишущих машинок; из нижнего ящика Нэнси вытащила набитые рукописями, довольно мятые, две толстые папки и опустила их в саквояж и вышла из комнаты. Какой-то пешеход прошел мимо двери аптеки; она остановилась, вся напряглась, сжимая в руке тяжелый саквояж. На улице было тихо. Нэнси спустилась вниз и осветила стеклянные полки аптеки. Она прошла за стойку и смахнула рукой с одной из полок на пол банки и склянки, они разбились вдребезги, нарушая тишину. Она подошла к двери аптеки, прислушалась и, осторожно открыв ее, вышла наружу, прикрыв за собой дверь и оглянувшись по сторонам, направилась, пересекая улицу, к машине. Ей уже было безразлично, видел ли ее кто-то здесь или нет. Нэнси завела мотор и, отъехав несколько кварталов, сняла с головы парик, а с рук перчатки и закурила сигарету. Проезжая мимо какого-то бара, она остановилась; ей очень хотелось пить, во рту пересохло, и в горле першило. Она вошла в маленький бар и заказала холодного пива; утолив жажду, спустилась в туалет и привела в порядок прическу; вынув из сумочки парик и перчатки, она бросила их в мусорный ящик, стоящий в углу туалета. Затем она расплатилась с барменом; он хотел вернуть сдачу, но Нэнси уже вышла из бара. Остановив машину у входа отеля, она, забрав саквояж, вошла в холл и, отвечая на приветствие администратора, направилась к лифту. Оказавшись в номере, она поспешно сбросила с себя одежду и вошла в ванную...…
Джон приехал в кафе ровно без пяти девять. Он нашел пустой столик и заказал пиво. Он думал о том, что собирается сказать ему Нэнси, и заметил про себя, что она очень хорошо выглядела тогда, во время их встречи в аптеке. Снова мысленно возвращаясь к тому разговору, он признался сам себе, что он проиграл тогда в этом словесном поединке, и, хотя она и была очень взволнована, но выглядела решительной и самоуверенной. Он понимал, что, отвергнув ее тогда, он, конечно, сильно оскорбил ее женское достоинство. Этого женщины не прощают. "Однако, где же она?" — спохватился он и посмотрел на часы. Было уже четверть десятого. Он заказал вторую бутылку пива и стал поминутно смотреть на входные двери. Кафе начало заполняться посетителями. Он ждал уже сорок минут. "Какого черта я согласился встретиться с ней", — подумал он, встал и, оставив деньги на столе, вышел из кафе...…
Приехал он домой в скверном настроении. Хотел открыть дверь и тут увидел, что она не заперта и окно выбито; он вошел, под ногами раздался хруст разбитого стекла; зажег свет и увидел беспорядок на полках аптеки; пройдя за стойку, заметил на полу разбитые склянки. Он взбежал по лестнице и вошел в комнату с желтой дверью. Там все оказалось на месте. Комод не был взломан. Проверил две другие комнаты: ничего не пропало. Джон позвонил Франсин и сообщил, что в дом проник вор, но ничего не украл и только устроил разгром в самой аптеке.
— Ты все внимательно посмотрел наверху? — спросила она.
— Да, я все посмотрел, мне кажется, он очень торопился, потому что даже не вошел в гостиную, там ничего не тронуто. Возможно, какой-нибудь наркоман искал наркотические средства, а все остальное его не интересовало, — сказал Джон.
— Жан, ты позвонил в полицию? Я сейчас приеду, и все приведу в порядок.
— Нет смысла сейчас этого делать. А в полицию нечего сообщать, раз ничего не украдено. Я завтра утром позвоню, чтобы пришел стекольщик и вставил стекло в двери аптеки.
— Нам, очевидно, надо сделать сигнализацию, ведь такой случай может повториться, — сказала Франсин.
— Хорошо, подумаем об этом, — ответил Джон.
Они обменялись еще несколькими фразами и попрощались.
Джон был зол и подавлен, — ведь надо же, одно за другим: это пустое свидание с Нэнси, это вторжение в аптеку. "Почему она не пришла? Если бы я не отлучился сегодня вечером, то не было бы и этого неприятного случая. Странно, ничего не украдено, ведь я часто отлучаюсь по вечерам, иногда не ночую дома, и никто никогда не пытался проникнуть в аптеку. Почему Нэнси не пришла? Если бы ей что-то помешало прийти в кафе, то она, как это положено, позвонила бы и извинилась. Я сам ей позвоню и выражу свое негодование". Джон набрал номер телефона. Он долго ждал, Нэнси, очевидно, не было в номере. "Она, наверно, в ресторане, — подумал он, — может быть с тем мужчиной, с которым я ее видел тогда в кафе на Больших Бульварах. Она стала еще более красивой и привлекательной, в ней появилась какая-то новая изюминка, которую я раньше никогда не замечал". Джон попытался отогнать эти мысли, пробудившие в нем желание. Он пошел в гостиную и налил себе немного виски. Мысли о Нэнси не отпускали его. Затем он спустился в аптеку и, увидев разбросанные на полу разбитые склянки, хотел было убрать их, но не отхлынувшее в нем желание заставило его остановиться и подойти к телефону, и, хотя он и подумал о том, что сейчас для этого не совсем подходящий момент, однако стал набирать номер Франсин.
Через полчаса он услышал шум въезжающей машины во двор; открыв дверь ключом, Франсин вошла в дом. Она внимательно осмотрела аптечные полки, разбитые склянки и сказала Джону:
— Странно, здесь вряд ли побывал наркоман, потому что ни одно лекарство с наркотическими компонентами не украдено. Они находятся здесь, на этой полке, но их не тронули. Я так и не поняла, с какой целью сюда проник вор?
— Я тоже не понимаю, — сказал Джон, — разберемся завтра, оставь все так, как есть, и поднимемся ко мне.
VI
По возвращении домой Нэнси спешно, в течение нескольких дней, устроила пресс-конференцию, затем опубликовала специальное сообщение в газетах. Вечером, когда прислуга ушла и Нэнси осталась одна, она вспомнила о романе и рукописях, которые спрятала в сейф. Она вдруг поняла, что все ее действия — кража романа, пресс-конференция и заявление, все же не решали до конца проблему. Нэнси уже не сомневалась в том, что Джона она вряд ли сможет остановить, что рано или поздно он даст о себе знать. "Но ведь его как-то можно остановить", — и, едва успела подумать она, как вдруг какая-то залетная мысль ошеломила ее. Нэнси попыталась было загнать ее в глубины своего сознания и постараться забыть, однако эта мысль, сразу вытеснив и подавив все остальные, узурпировала власть над ее сознанием и тотчас же продиктовала ей решение проблемы. Нэнси, подчинившись этому диктату и постояв несколько минут в размышлении перед окном, подошла к телефону и заказала билет на ближайший рейс в Париж.
Прилетев в Париж, она остановилась в скромном отеле и тут же позвонила Пьетро в Марсель. Он был удивлен и немного смущен ее неожиданным звонком. Эти чувства были вызваны не столько неожиданным звонком бывшей любовницы, который, наоборот, мог бы вызвать у него только сладостное предвкушение продолжения закончившейся романтической связи, а тем, что в голосе Нэнси он почувствовал незнакомые нотки и какую-то тревожную тональность. Он обещал приехать на следующий день и встретиться с ней в маленьком баре, рядом с отелем. Когда они заняли столик в углу полупустого помещении бара, Нэнси сказала:
— У меня к тебе есть дело.
— И потому вспомнила меня и срочно вызвала? — сказал Пьетро.
— Да, это тебя удивляет? Это очень серьезное дело, и мне кажется, что я могу положиться только на тебя. Пьетро, скажи мне, пожалуйста, сколько ты заплатил за свой бар в Марселе?
— А зачем тебе это, Нэнси? — удивился он.
— Ты скрываешь это? Мне интересно, если угодно, это чисто женское любопытство. Но можешь не говорить, если не хочешь.
— Ну, около ста пятидесяти тысяч франков. Этот бар я выкупил у своего дяди, который решил уйти на покой.
— Пьетро, я тебе дам двести пятьдесят тысяч франков, — сказала она.
— Ты что, шутишь, я ничего не понимаю? — чуть раздраженным тоном сказал Пьетро.
— Нет, я не шучу, это совершен
но серьезно.
Пьетро внимательно посмотрел на Нэнси, будто хотел получше разглядеть ее.
— И что же это за дело, из-за которого ты вызвала меня сюда? Я бросил бар, оставив все на моего младшего брата, и примчался к тебе. Что должен я делать?
Нэнси посмотрела по сторонам и, чуть наклонившись к нему, тихо сказала:
— Убить человека, — и, не дав изумленному Пьетро прийти в себя и сказать что-то, она тут же добавила, — надо убить одного человека, который хочет меня уничтожить.
— Тебя уничтожить?! За что? Погоди, Нэнси, давай разберемся. Ты хочешь, чтобы я убил кого-то, кто является твоим кровным врагом и хочет убить тебя, я правильно тебя понял?
— Да. Почти так, — ответила она.
— Что значит "почти так"? И потом, Нэнси, я же не платный убийца. Видно, ты совсем плохого мнения обо мне, если ты выбрала меня для такого дела.
— У меня нет никакого дурного мнения о тебе. Просто считаю тебя единственно надежным человеком, кому я могу довериться, и мне больше не к кому обратиться с подобной просьбой.
— А если я откажусь? — спросил он.
— Сперва подумай, Пьетро. Пойми меня, надо мной нависла большая угроза, и я должна защитить себя. Я не знаю никого, кто мог бы это сделать. А защитить себя я смогу только таким способом — у меня нет другого выхода. Только когда этот человек окажется на том свете, я смогу нормально жить.
— Кто этот человек, который довел тебя до такого состояния?
— Это тот самый…бородач в очках, который следил за мной в кафе, помнишь?
— Бородач в очках?.. В кафе? — переспросил Пьетро. — Ах да, вспомнил, ты, кажется, мне тогда сказала, что кто-то там за тобой следил. А я и не поверил и не придал значения. Но причем тут этот случайный посетитель кафе. Я не понимаю тебя, Нэнси, расскажи мне, наконец, что произошло.
Она рассказала ему, не вдаваясь в подробности, о своей встрече с человеком, который, пользуясь удивительным внешним сходством с ее покойным мужем, представился живым писателем Джоном Миллсом и стал шантажировать ее. Нэнси скрыла некоторые моменты и детали, в частности, кражу папки с романом. Она описала ему все так, как задумала, не сказав ни слова о пресс-конференции и о своем заявлении.
Выслушав внимательно ее рассказ, Пьетро вдруг спросил:
— Нэнси, как я понял из всего того, что ты мне рассказала, тот человек — двойник твоего мужа, и он решил сыграть роль Джона Миллса, якобы инсценировавшего самоубийство, не так ли? Но ведь он не угрожал убить тебя. Твою дорогу, видимо, пересек опытный мошенник. Но ведь ты, при твоих деньгах, могла бы с ним договориться, разве я не прав? Ты же знаешь, что за большие деньги можно даже хищника превратить в ягненка.
— Я предлагала ему деньги, чтобы он отвязался от меня, но он отказался от них. Я поняла, что это больной человек, ему нужна только слава любым способом, чтобы о нем заговорила пресса, телевидение. Когда-нибудь, я думаю, он все же окажется в тюрьме или в психушке, но он успеет отравить мне жизнь и осквернить имя писателя Джона Миллса. Это святотатство, и я не позволю ему издеваться над памятью моего покойного мужа. Он должен исчезнуть с лица земли.
— Успокойся, дорогая, прошу тебя, я понимаю твое состояние и хочу войти в твое положение, но подумай, ведь если по твоему заказу его убьют, то этот грех будет висеть на твоей совести и отравлять тебе жизнь, — сказал Пьетро. — Я уж не говорю о тюрьме, ведь ты можешь разрушить свою жизнь.
— К чему сейчас эти рассуждения?
— Но ведь я прав, Нэнси, разве я не прав? Меня учили, что любое убийство — это грех, еще в Библии сказано...…
— Перестань, Пьетро, о чем ты говоришь? Оставь Библию в покое. Меня тоже этому учили. Веками этому учили людей, но именно эта основная заповедь больше всего нарушалась и будет нарушаться всегда. Ни одна религия не смогла остановить убийство людей. В мире происходят миллионы убийств, неужели ты думаешь, что все они воспринимаются как грех? Сколько убийств не только поощрялось, но очень часто даже возвеличивалось, возводилось в ранг героизма или благородного поступка. Пьетро, я не думала, что ты такой идеалист.
— Нэнси, я не смогу этого сделать. Найди кого-то другого.
— Кого? Ты знаешь такого человека?
— Нет. Я не знаю таких людей. Пойми меня, дорогая, этого я сделать не смогу, извини, что разочаровал тебя, но я на это не пойду ни за какие деньги. Мой отец когда-то в молодости сидел в тюрьме, и он часто говорил: "Деньги, заработанные на смерти, никогда не приносят счастья", — может быть, эти слова звучат немного наивно, но, вероятно, в них есть правда. Нэнси, считай, что ты мне ничего не говорила, и я ничего не слышал. Забудем этот разговор.
Нэнси молчала. Она курила, глядя куда-то в сторону в глубоком раздумье; она поняла, что ее план провалился. Нэнси посмотрела на часы, хотя никуда и не торопилась, потушила сигарету, затем, вынув из сумки блокнот, что-то написала и, вырвав листок, протянула ему:
— Вот мой телефон отеля. Я даю тебе время подумать и завтра утром жду твоего звонка.
— Я не говорил, что мне надо подумать, я уже тебе все сказал. Извини.
— И все же возьми мой телефон. Я буду ждать твоего звонка. А теперь пора уходить...…
Утром следующего дня она была еще в постели, когда раздался телефонный звонок. На проводе был Пьетро.
— Нэнси, я думаю, что нам надо встретиться.
— Хорошо, — ответила она.
Они встретились в том же кафе.
— Я много думал о твоем предложении, Нэнси, я решил помочь тебе, в общем.., я согласен.
— Да? Ты согласен? Как я рада, Пьетро. Ты, действительно, настоящий друг.
— Ты знаешь, я начинаю догадываться, кто этот двойник твоего мужа.
— И кто же он? — спросила она напряженным голосом.
— Об этом я скажу тебе позже, — ответил он. — А для этого дела мне нужна машина, оружие я достану.
Нэнси вынула из сумки толстый конверт и протянула его Пьетро:
— Здесь пятьдесят тысяч франков. Остальные двести тысяч...…
— Ясно, — сказал он и положил конверт в карман. — Нэнси, ты всегда носишь с собой в сумке такую крупную сумму?
— Нет, конечно, она у меня только со вчерашнего дня, я их забрала в банке перед встречей с тобой. Нам надо торопиться, Пьетро. Ты сможешь сегодня достать пистолет?
— Думаю, что да.
— Тогда встретимся здесь вечером, я тебя повезу, покажу, где его дом.
— Хорошо, — сказал он. — А теперь мне надо уходить.
К семи часам вечера они подъехали к аптеке Гаварни, и Нэнси остановила машину на противоположной стороне улицы так, чтобы помещение аптеки просматривалось через входную застекленную дверь.
— Посмотри Пьетро, видишь там женщину? — она увидела Франсин за стойкой аптеки.
В свете электрического освещения он разглядел женщину, которая, опустив голову, что-то делала за стойкой.
— Кто это? — спросил Пьетро.
— Наверно, его любовница, — ответила Нэнси.
— Любовница? С чего ты это взяла, может быть, она работает у него?
— Может быть. Надо подождать, пока она уйдет.
— А где он сам, этот мсье..., как его там?
— Жан Гаварни, — сказала она. — Наверно, сидит наверху.
— Но наверху темно. Посмотри, там нет света. Ты уверена, что эта женщина не живет здесь?
— Не знаю.
Пьетро бросил взгляд на нее:
— Мне кажется, что ты уже не раз следила за этим домом.
— Да, следила.
— Почему?
— Пьетро, ты мне задаешь много вопросов, ты же не следователь.
Он ничего не ответил.
— Нам надо дождаться, когда эта женщина уйдет, — сказала Нэнси.
Она посмотрела на Пьетро. Он заметно волновался.
— Ты умеешь стрелять? — вдруг спросила она.
— Я служил во французской армии, в Кот-д'Ивуаре. Мне даже приходилось стрелять на яхте мистера Галифакса.
— На его яхте? В кого же? — удивилась Нэнси.
— Ты знаешь, морские путешествия всегда таят в себе опасности, поэтому на яхте у нас было оружие. Однажды ночью, когда мы стояли в гавани у берегов Ямайки, к нам поднялось несколько туземцев, очевидно с целью ограбления. Вот и пришлось стрелять.
— Ты убил кого-то?
— Нет, я выстрелил в воздух, и они поспешно спрыгнули в воду и поплыли обратно к лодке, которая их ждала...…Смотри, Нэнси, эта женщина выходит.
Франсин, потушив свет в аптеке, вышла и стала запирать дверь на ключ. Нэнси заметила, что она заперла дверь на два замка. "Видимо, они сделали второй замок после моего проникновения в аптеку, — подумала она. — Это намного усложняет дело. Пьетро придется повозиться с двумя замками. Он ведь должен проникнуть туда так, чтобы, не разбудив, застрелить его в постели. Теперь надо подумать, как иначе это сделать..."…
— А где он может быть, наш объект? — спросил Пьетро, прервав ее размышление.
— Не знаю, наверно, сидит в каком-нибудь баре и скоро вернется, — неуверенно ответила она. — Давай осмотрим дом со стороны двора.
Она завела машину, пересекла пустующую улицу и въехала на узкую дорогу, ведущую во двор.
— И здесь во всех окнах нет света, дома никого нет, — сказал Пьетро. — Посмотри, во дворе стоит машина.
"Это его машина. Действительно, странно. Куда он ушел? Где же он? " — подумала она.
— Надо разузнать, где этот чертов аптекарь Гаварни, — сказал Пьетро.
— А как? — спросила Нэнси.
— У тебя, наверно, есть номер его телефона. Дай мне его, я позвоню поздно вечером, может быть он будет дома в это время, а лучше завтра с утра, и, если ответит эта женщина, то я представлюсь приятелем Жана Гаварни и постараюсь выяснить, где он.
— Хорошо, тогда поехали. Мы поужинаем где-нибудь, и я отвезу тебя в твой отель...…
Подъехав к его отелю, Нэнси дала ему номер телефона Гаварни и договорилась с ним, что завтра будет ждать его звонка.
— Дорогая, ты не хотела бы подняться ко мне в номер? — спросил Пьетро.
— Нет, я сейчас не могу, Пьетро. Ты должен меня понять.
— Да, я понимаю, — ответил он и вышел из машины...…
Утром, позавтракав в ресторане отеля, Нэнси вернулась к себе в номер. Она с нетерпением ждала новостей от Пьетро. Ее мысли были там, в доме, за которым они вчера следили.. "Где он может быть? Не переехал ли он к Франсин? Если сейчас он живет у нее, то почему оставил свою машину во дворе?" — размышляла она над этими вопросами, время от времени бросая взгляд на часы, в ожидании звонка Пьетро. "Я позвоню сама", — решила она, потеряв терпение, и набрала номер аптеки. Там никого не было. "Где он? "И вдруг, преследующее ее тревожное предчувствие выразилось в том ответе на этот вопрос, которого она больше всего опасалась; она вспомнила его слова: "Я сам поеду к Куперу, и он издаст мой роман". "Но с чем он к нему явится, если этот роман находится у меня?" — подумала она. Чувство тревоги стало усиливаться, угрожающе нарастать и предстало перед Нэнси как реальная опасность. Она стала представлять все возможные варианты действий Джона. Прошло уже около часа, и она решила снова позвонить, но в это время в дверь номера постучали. "Кто это может быть? " — подумала она и громко сказала: "Войдите".
В комнату вошел Пьетро.
— Мне удалось дозвониться и поговорить с этой женщиной, и я решил сразу приехать к тебе, — сказал он.
— Да? Я тоже звонила, но там никого не было. Что ты узнал?
— Она сказала, что его нет в Париже, что он уехал, и повесила трубку. Мне показалось, что она не в восторге от его отъезда.
— Еще бы. И я не в восторге, Пьетро.
— Да, я это сразу понял.
— Теперь я знаю точно, где он.
Нэнси подняла трубку телефона и позвонила администратору.
— Мсье, закажите мне, пожалуйста, билет на Нью-Йорк, на ближайший рейс... Это срочно, мсье. Спасибо.
— Нэнси, ты летишь обратно? — спросил Пьетро.
— Да. Мне надо торопиться.
Через десять минут позвонил администратор.
— Через три часа? — спросила она. — Успею вполне, я почти готова. Мсье, закажите мне, пожалуйста, такси.
Положив трубку, она сказала:
— Пьетро, мне надо собраться.
— Да, я понял, я сейчас уйду.
Он вытащил из кармана куртки конверт и протянул его Ненси.
— Оставь эти деньги себе, — сказала она.
— Но ведь я ничего не сделал.
— Считай, что это подарок от меня.
— Пятьдесят тысяч в подарок? Я не понимаю тебя, Нэнси. Ты не перестаешь меня удивлять с тех пор, как ночью неожиданно приплыла ко мне на яхту.
— Пьетро, ты проводишь меня в аэропорт? — спросила она.
— Конечно. Что за вопрос, дорогая. Мы же не только друзья, ведь отныне мы связаны друг с другом одной нитью.
— Какой нитью? — удивилась Нэнси.
— Нашего с тобой преступления, которое, к счастью, так и не совершилось, — ответил Пьетро.
VII
— Мистер Купер, к вам просится какой-то господин, — объявила Джейн, войдя в кабинет издателя Купера. Сидящий за большим письменным столом пожилой мужчина в элегантном сером костюме, с зачесанными набок седыми волосами, оторвал глаза от бумаг и спросил:
— Джейн, он не назвал себя?
— Нет, сэр, но у него довольно знакомое лицо. Мне кажется, что я его где-то встречала, однако никак не припомню где.
— Пусть войдет, — распорядился мистер Купер.
В кабинет вошел мужчина лет тридцати пяти, среднего роста, в простом коричневом костюме, с портфелем в руке. Он подошел к столу мистера Купера и протянул ему руку.
— Здравствуйте, мистер Купер.
— Здравствуйте мистер.., да, Джейн права, вы, действительно мне тоже кого-то напоминаете.
— Вы не ошиблись, мистер Купер. Вы с Джейн, вероятно, неоднократно видели мою фотографию на обложках книг. Перед вами стоит не кто иной, как сам Джон Миллс — автор знаменитого "Подстреленного кондора" и других произведений.
Мистер Купер откинулся назад, к спинке кресла, не отрывая взгляда от стоящего перед ним мужчины, и вдруг начал смеяться. В кабинет вошла Джейн.
— Джейн, — безудержно заливаясь, сказал он впорхнувшей в кабинет секретарше, — ты знаешь, кто твой этот незнакомец со знакомым лицом? Сам Джон Миллс — твой любимый писатель.
Джейн испуганно всплеснула руками. Затем, посмотрев на покатывающегося со смеху Купера, прыснула. Джон хотел им сказать что-то, но они оба смеялись так самозабвенно, что он махнул рукой и сел на стул.
— Что вам угодно, молодой человек? — успокоившись, спросил мистер Купер, утирая свежевыглаженным платком глаза. — Надо сказать, что шутка вам удалась, я давно так не смеялся.
— Мистер Купер, — сказал Джон, — сейчас вам и вашей очаровательной секретарше придется выслушать меня и от смеха перейти к удивлению, изумлению и другим подобным эмоциям. Перед вами не кто иной, как Джон Миллс, который несколько лет тому назад инсценировал самоубийство, уехал в Париж и жил там под другим именем. Вы, естественно, спросите о причине этого поступка. Вопрос резонный, однако, он требует долгого ответа; впоследствии вам все станет известно, а сейчас я не хочу задерживаться на этом и отнимать у вас время. Задолго до своего "самоубийства" Джон Миллс, будучи тогда скромным аптекарем в Барлонге, прислал вам несколько своих произведений, но по неопределенным причинам они были отклонены вашими редакторами.
— О каких произведениях вы говорите? — спросил Купер.
— О тех, которые были предложены вам после смерти Джона Миллса его вдовой, Нэнси Миллс. Все они изданы вами. Я могу перечислить их...…
— Не надо, мы их очень хорошо знаем, и это вовсе не относится к делу, — резко прервал его Купер. — Кто вы и что вам нужно от меня?
— Напечатать мой новый роман, написанный мною в Париже, то есть я хочу сказать, что это новый роман Джона Миллса, написанный им в то время, когда он под именем Жана Гаварни проживал в Париже.
— Надо было сразу начинать с этого, молодой человек.., мистер Гаварни. Не всякий придумает такое. Талантливо, ничего не скажешь, очень оригинальный пассаж. Вам повезло, что у вас такое сходство с Джоном Миллсом. Кстати, вы знаете, что в штате Айдахо живет человек, с которого можно написать портрет Фолкнера. А на юге Франции живет старик, как две капли воды похожий на де Голля?
— Однако, мистер Купер, этот двойник Фолкнера, я уверен, не смог бы написать и одной строчки того, что написал сам Фолкнер, не так ли? — ответил Джон.
— Да, согласен, — ответил Купер.
Джон открыл портфель и извлек оттуда толстую папку.
— Здесь, в этой папке, пятьсот двадцать машинописных страниц, и каждая из них — это рука живого Джона Миллса.
— Вы хотите сказать, покойного Джона Миллса? Я охотно верю, что вы начинающий писатель, и обещаю посмотреть ваш роман. Оставьте его у меня и через некоторое время вы получите мой ответ, — сказал мистер Купер. — Джейн, вызови ко мне мистера Прайса. Он у нас самый авторитетный редактор, и мы очень считаемся с его мнением. Я поручу ему прочитать ваш роман, мистер Гаварни. Кстати, это он "открыл" Джона Миллса. Проводи мистера Гаварни, Джейн, — он протянул руку Джону и попрощался с ним.
Через минуту в кабинет Купера вошла Джейн.
— Этот посетитель оставил номер телефона отеля "Атлантик", — сказала Джейн. — Загадочный человек, не так ли, мистер Купер?
— Джейн, желательно, чтобы об этом посетителе никто не знал, кроме нас двоих. Я поставлю в известность только миссис Миллс.
— А мистер Прайс, которому вы поручили прочитать его роман? — спросила Джейн.
— Я сказал, никто не должен знать, кроме нас двоих. Сними титульный лист и отдай рукопись Прайсу с фамилией Гаварни. Пусть он прочитает как можно быстрее, а дальше я разберусь с авторством. А теперь свяжи меня с миссис Миллс. Она недавно вернулась из Европы и уже успела созвать пресс-конференцию и сделать заявление.
— По поводу этого человека, который предложил вам свой роман? — спросила Джейн. — Это он шантажировал миссис Миллс?
— Видимо, это он. Поэтому мне надо срочно связаться с миссис Миллс.
Через минуту Джейн попросила мистера Купера поднять трубку: "На проводе миссис Миллс".
— Здравствуйте, дорогая миссис Миллс, как вы себя чувствуете после поездки по Старому Свету?
— Великолепно, мистер Купер, море впечатлений. А как вы? Читали о моей пресс-конференции?
— Да, конечно. Она вызвала большой шум среди издателей и литературных обозревателей, — сказал мистер Купер.
— Мне повезло, что все, о чем я рассказала на пресс-конференции, произошло в самом конце моего путешествия, всего за несколько дней до возвращения домой. Иначе моя первая поездка в Европу была бы испорчена.
— Миссис Миллс, я вам позвонил по этому же поводу, то есть по поводу деликатного, я бы сказал, необычайного обстоятельства.
— Что за обстоятельство? — спросила Нэнси.
— Сегодня ко мне явился некий молодой человек, очевидно, тот, с кем вы имели несчастье встретиться в Париже. Он назвался Джоном Миллсом и положил мне на стол свой роман в пятьсот двадцать машинописных страниц. Он сказал, что написал его в Париже.
— Что? Он предложил вам свой роман? — удивленно спросила Нэнси.
— Да, что еще могут предлагать писатели издателю? Либо роман, либо новеллы, чуть реже — пьесы, — ответил мистер Купер.
— И вы взяли его роман?
— Да, почему же я должен отказывать начинающему писателю. Своим заявлением, что он не кто иной, как живой Джон Миллс, меня здорово рассмешил. Я давно так не смеялся.
— Ну а этот молодой человек? Как он отреагировал?
— Он был невозмутим, утверждал, что он устроил инсценировку самоубийства, уехал в Париж и жил там под другим именем, кажется, Жана Гаварни, и настаивал на опубликовании своего романа под именем Джона Миллса, то есть его самого. Между прочим, меня с Джейн больше всего поразило его внешнее сходство с вашим покойным мужем.
— Вы же знаете, мистер Купер, что природа иногда создает очень похожих друг на друга людей, почти двойников.
— Но природа, вероятно, не часто создает двойников-писателей.
— Что вы хотите этим сказать? — с едва сдерживаемым раздражением спросила она. — Если вы читали мое заявление на пресс-конференции, то тогда непонятно, зачем вам надо было выслушивать его бред и, мало того, принять его роман?
— Извините, миссис Миллс, но я имею право беседовать в моем кабинете с кем угодно и когда угодно. Простите меня за резкость, но я не обязан спрашивать позволения у кого бы то ни было.
— Конечно, мистер Купер, извините меня, несомненно, это ваше право. Дело в том, что этот случай затрагивает меня лично и мои интересы, и я, следовательно, склонна думать, что вы пренебрегли моим мнением и позицией, изложенной в моем заявлении, не так ли? Вместо того, чтобы прогнать его, вы даже собираетесь опубликовать его книгу. Хочу вам напомнить, мистер Купер, что существует подписанный нами договор, и, как вам известно, один из его пунктов гласит, что любое произведение Джона Миллса может быть опубликовано вашим издательством только с моего согласия, и, если вы нарушите хоть один пункт этого договора, то вам придется отвечать за это на суде.
— Не волнуйтесь, миссис Миллс, я не собираюсь этого делать без вашего согласия. Но должен вам заметить, миссис Миллс, что впервые в жизни мне угрожают судом.
— Простите меня, мистер Купер, за мой немного раздраженный тон. Этот мошенник мне изрядно потрепал нервы. Мы с вами впервые в жизни столкнулись с таким необычным обстоятельством. Но я надеюсь, что все будет в порядке.
— Конечно, миссис Миллс, я тоже надеюсь, что все будет в порядке.
Попрощавшись с ней, он положил трубку, пробурчав: "Стерва".
VIII
Через несколько дней после встречи с издателем Купером Джон получил сообщение о том, что мистер Купер ждет его у себя в 10 утра. На следующий день ровно в десять Джейн, встретив его с приветливой улыбкой, проводила в кабинет своего шефа.
— Садитесь, — мистер Купер указал на стул, после приветственного рукопожатия. — Я вас вызвал, чтобы сообщить вам хорошую новость: ваш роман одобрен и принят издательством. Если ничего не помешает, книга ориентировочно выйдет в свет в начале будущего года.
— Роман выйдет под именем Джона Миллса? — с напряжением в голосе спросил Джон.
— Да, конечно. Вы же настаивали именно на этой стороне дела, не так ли?
— О, мистер Купер, не знаю, как вам выразить свою благодарность и признательность. Я восхищаюсь вашим мужеством, мистер Купер!
— Простите, но я не все изложил вам. Мы еще не обсудили условия...…
— Я согласен на любые условия оплаты. Эта сторона дела меня меньше всего интересует.
— Вы мне не дали досказать, мистер Гаварни, я говорю не о гонораре. Условие, которое я сейчас поставлю перед вами, заключается в следующем: автором романа, как я уже сказал, будет Джон Миллс, но не вы.
— Простите, мистер Купер, но я вас не совсем понял.
— Я сейчас вам все объясню. Итак, когда роман будет опубликован, вы получите причитающийся вам гонорар. Мы с вами по этому вопросу никаких договоров заключать не будем, потому что все, что касается издания произведений Джона Миллса, оговорено в договоре нашего издательства с Нэнси Миллс — вдовой Джона Миллса.
— Но при чем тут она? — возмущенно спросил Джон.
— Выслушайте меня до конца, сэр. Итак, как только роман выйдет в свет, мы переведем деньги на ваш банковский счет, в Париж, на имя Жана Гаварни. Сумма, уверяю вас, будет немаленькая. Однако все это может произойти только при условии, если вы согласитесь и обещаете не предпринимать никаких дальнейших действий и забыть навсегда имя Джона Миллса.
— Вы сейчас мне говорите о том же, что мне предлагала Нэнси в Париже.
— Я не знаю, что она вам предлагала и что произошло между вами в Париже. Меня это не интересует. Не понимаю, чем вам не нравятся мои условия? Роман, написанный, как вы утверждаете, вами, принимается нашим издательством; по мнению редактора Прайса, это — талантливая вещь.
— Еще бы, — усмехнулся посетитель. — Ведь он написан самим Джоном Миллсом.
— Да, его, действительно, можно представить как последний роман из архива этого замечательного писателя, который так рано ушел из жизни, — немного театрально сказал мистер Купер.
— Но, послушайте, сэр, если вы хотите доказательств, то ведь нетрудно сделать графологическую экспертизу и сверить мой почерк с рукописью этого романа. Идентичность почерков разве не заставит вас поверить, что перед вами сидит не какой-то самозванец, а живой писатель Джон Миллс.
— То, что вы предлагаете, невозможно осуществить...…
— Почему, сэр?
— Потому что Джон Миллс, да будет вам известно, перед самоубийством, не знаю из каких побуждений, уничтожил все, написанное им от руки. Он оставил после себя только машинопись своих произведений. А если что-то и осталось случайно из его бумаг, то все они находятся у миссис Миллс и, наверно, хранятся у нее на вилле. Кстати, вы читали ее заявление на недавней пресс-конференции. Оно опубликовано во многих газетах.
— Какая еще пресс-конференция? — удивился Джон.
— На пресс-конференции, созванной ею на прошлой неделе, на которой присутствовали корреспонденты крупнейших американских и европейских газет, а также телеканалов, она рассказала о том, что в Париже некто Жан Гаварни устроил за ней слежку, пришел к ней в номер отеля и, пользуясь поразительным внешним сходством с ее покойным мужем, стал утверждать, что он не кто иной, как сам писатель Джон Миллс, который якобы устроил инсценировку самоубийства несколько лет назад.
— Я не был в ее номере, она...…
— Не перебивайте меня, пожалуйста, у меня нет времени пересказывать вам все подробности, вы можете это сами прочитать.
Мистер Купер взял со стола сложенную газету и надел очки:
— Я вам прочитаю только часть ее письменного заявления: "Я, вдова писателя Джона Миллса, заявляю, что этот человек использовал свое внешнее сходство как средство вымогательства денег и мошенничества. Однако все его попытки провалились, но не исключено, что он может перенести подобного рода действия также на других людей и, в первую очередь, на издателей. Действия этого человека я расцениваю как глумление над памятью Джона Миллса и прошу всех, кто любит и ценит творчество этого писателя, пресечь дальнейшие попытки этого авантюриста выдавать себя за писателя Джона Миллса".
Мистер Купер отложил газету и посмотрел на своего посетителя.
— Ну что вы на это скажете? Как вы расцениваете это заявление? Оно, кажется, должно навести вас на некоторые размышления.
— Ах вот на что пошла она, — возмущенно сказал Джон. — Я знал, что в Нэнси когда-нибудь проснется то существо, которого я всегда остерегался. Это заявление насквозь лживое. Это — хитрая ловушка. Никаких домогательств и вымогательств с моей стороны не было. Наоборот, это она мне предлагала деньги за молчание и хотела купить у меня мой роман, и когда получила отказ, она украла мой роман и рукописи этого романа из моего дома.
— Миссис Миллс украла ваш роман?! Что вы несете, молодой человек?! — сказал, возмутившись, мистер Купер.
— Вы не верите? Конечно, в это трудно поверить. Да, она украла машинопись и все рукописи этого самого романа, который вам так понравился. Я вам изложу вкратце, как это было. Мы встретились с ней в моем доме, и я имел глупость показать ей машинопись романа и заявить ей, что хочу сам опубликовать его. Когда я отказался от предложенных ею условий, она, взволнованная и обескураженная, ушла ни с чем. Однако через день Нэнси неожиданно позвонила и попросила встретиться в кафе, с целью сообщить мне что-то важное. Свидание, конечно, не состоялось, так как она не пришла, хотя я и прождал почти час. В то время, пока я, как последний глупец, ждал ее в кафе, она поехала ко мне домой и, выбив стекло в двери, проникла в комнату, где находилась папка с машинописью романа, а также рукописи. Я обнаружил эту кражу только на третий день. Однако она, очевидно, забыла и не учла, что я всегда печатаю свои вещи в двух экземплярах. А второй экземпляр романа, к счастью, хранился у меня в сейфе, который находился внизу, в самой аптеке.
— Вы сообщили об этом в полицию? — спросил мистер Купер.
— А зачем вызывать полицию, если в доме ничего не пропало. Я осмотрел все внимательно, ничего не было украдено в доме. Когда на третий день я обнаружил пропажу романа, я понял, кто был этот вор, точнее, воровка. Кроме Нэнси никто не знал о существовании этого романа.
— Вы мне рассказали отличный детективный сюжет, мистер Гаварни, — сказал Купер. — Однако ваши отношения с миссис Миллс меня не интересуют. Если даже все то, что вы мне только что рассказали, и соответствует действительности, — мой вам добрый совет, — не делать это достоянием публики. Вы все равно не сможете этого доказать. Скажу вам откровенно, молодой человек, вы мне симпатичны, и я не хотел бы, чтобы вы оказались жертвой превратностей этой сложной жизни. Не побоюсь быть тривиальным, если скажу, что жизнь не кажется сложной только идиотам.
— А я и не собираюсь делать это достоянием публики и устраивать, как Нэнси, всякие пресс-конференции, — сказал Джон.
— Ну хорошо, как говорят у вас во Франции, вернемся к нашим баранам, — сказал мистер Купер и посмотрел на часы. — Вы согласны с условиями нашего издательства? Думаю, не стоит вам напоминать, что по договору с миссис Миллс, только наше издательство имеет эксклюзивные права на публикацию сочинений Джона Миллса на языке оригинала.
— Мистер Купер, допустим, что я действительно не Джон Миллс, а Жан Гаварни, начинающий писатель. Итак, я предлагаю вам свой роман, он выходит под именем Джона Миллса, а я получаю соответствующий гонорар, и вы обо мне забываете раз и навсегда. Вы мне предложили этот вариант, не так ли? Но вы не подумали о том, что после выхода в свет этой книги я всегда смогу доказать, что она написана Жаном Гаварни, то есть мною, живым человеком, а не покойным Джоном Миллсом, а именно это я смогу доказать. Думаю, что скандал, который разразится по этому поводу, нанесет сильнейший удар по реноме вашего издательства.
Мистер Купер, помолчав несколько секунд, ответил:
— Позвольте спросить вас, сэр, что это даст вам? Предположим, вы сумели доказать, что вы, Жан Гаварни, являетесь, на самом деле, автором этого романа, в котором, как мне сказал мистер Прайс, каждая страница — это язык, стиль и дух Джона Миллса; родство этого романа с его произведениями просто выпирает наружу, и вы это знаете. И что же в итоге, — в лучшем случае вас обвинят в вульгарном подражательстве Джону Миллсу, а в худшем — обвинят в плагиате. Кажется, вы знаете, что это такое для писателя. Критики, как акулы, набросятся на вас, я уж не говорю об отношении читателей; и те и другие расценят вас, в лучшем случае, как подражателя и эпигонствующего писаку, а в худшем, как авантюриста, — и тогда вы, мистер Гаварни, как писатель, умрете, не успев родиться, и навсегда исчезнете из литературы. Вас устроит такой сценарий? Подумайте над этим. Я надеялся на ваше благоразумие, а вы, как мне кажется, жаждете дешевой сенсации и нездорового ажиотажа вокруг собственной персоны. Поймите, ваше сходство с Джоном Миллсом работает против вас, особенно после заявления миссис Миллс. Вам никто не поверит. Хуже того, одни вас обвинят в мошенничестве, другие же будут смеяться, как мы с Джейн во время вашего первого визита. Если же верить вашему детективному рассказу о краже романа, и если у миссис Миллс, на самом деле, имеются эти рукописи, то, в таком случае, она всегда сможет доказать, что обнаружила рукописи этого романа Джона Миллса в архиве писателя. Поймите, Джон Миллс умер. Его нет. И не пытайтесь воскрешать мертвых — это прерогатива только богов. Надеюсь, вы меня поняли, молодой человек. Думаю, что на этом наш разговор окончен. Прощайте, сэр.
В кабинет вошла Джейн.
— Джейн, пожалуйста, — он взял со стола толстую папку и передал ей, — возьми, заверни эту папку, и передай молодому человеку.
Поднявшись в свой номер, Джон положил папку на стол. Ему стало душно, и он снял с себя пиджак. Он тяжело опустился в кресло и закрыл глаза. Когда он вышел из забытья, его взгляд упал на папку. "Сжечь, надо сжечь этот проклятый роман и навсегда покончить с Джоном Миллсом...… Но ведь другой экземпляр находится у Нэнси, и он будет издан как последний роман, найденный в архиве Джона Миллса". Джон вспомнил слова Купера: "Не пытайтесь воскрешать мертвых — это прерогатива только богов...", "поймите, Джон Миллс умер.., умер.., умер..."…Затем перед ним возникла физиономия главного редактора другого издательства, куда он направился, выйдя от мистера Купера. Лысина редактора покрылась потом, лицо побагровело, вскинулась рука с газетой, указывающая на дверь: "Вы это читали? Вы можете шантажировать вдову Джона Миллса, но с нами это не пройдет, вон отсюда..!"…И снова слова мистера Купера: "Поймите, Джон Миллс умер.., его нет..."… "Да, Нэнси была права", — он вспомнил слова, сказанные ему во время их встречи: "До сих пор ты следил за спектаклем, спрятавшись за кулисами, а сейчас хочешь вдруг ворваться на сцену и сорвать спектакль. Но тебя только засмеют и вышвырнут со сцены...", "ты оказался банкротом.., банкротом..."…"Да, это полный провал, фиаско". Он представил свое возвращение в Париж, в свою убогую квартиру, к Франсин, которая не знает, и вряд ли когда-нибудь узнает, почему он вдруг уехал в Америку; она, собственно, вообще не знает, кто он, не знает тайны его жизни, задуманной им инсценировки, печального конца этого сценария, основным персонажем которого так или иначе всегда являлась Нэнси, и финал этого задуманного им сценария теперь принадлежал ей, а не ему. "Ты потерял себя, Джон…", — вдруг произнес он вслух эти ее слова...…
Через несколько дней в одной вечерней газете появилось сообщение следующего содержания: "Сегодня утром в одном из номеров отеля "Атлантик" было обнаружено тело мужчины тридцати пяти-сорока лет, проживающего в отеле под именем Джона Миллса. Утром, во время уборки номера горничная обнаружила в ванной комнате сидящего в кресле мужчину. Рука его с перерезанными венами была опущена в ванну, наполненную водой. Никаких документов, удостоверяющих личность самоубийцы, полицией не было найдено. Вероятно, они были сожжены им, так как были найдены следы пепла в туалете".
На следующий день издатель Купер получил на свое имя пакет. Развернув его, он увидел в нем папку, в которой лежала аккуратно сложенная кипа машинописных страниц. На первой странице он прочитал надпись ручкой: "Посвящается моей любимой жене Нэнси Миллс".
— Мистер Купер, вы хотите опубликовать роман этого странного человека с таким посвящением? — спросила стоящая рядом с ним Джейн.
— Непременно, — ответил он, — именно с этим посвящением, даже если миссис Миллс запретит мне это делать. Именно с этим посвящением, Джейн, ведь я исполняю последнее желание ее мужа. Вчера он покончил с собой в отеле. Об этом было сообщение в газете.
— Как, последнее желание ее мужа? — удивилась Джейн. — Вы хотите сказать, что Жан Гаварни, предлагавший вам этот роман, был мужем Нэнси Миллс, что это действительно был писатель Джон Миллс?!
— Да, Джейн, автором этого романа был не кто иной, как сам Джон Миллс, наш знаменитый писатель, и я с самого начала в этом нисколько не сомневался.
